Государева избранница

Но затем все-таки решилась – поднялась, накинула поверх кашемировой рясы соболью шубу, крытую скромным темным сукном, спустилась вниз, покинула обитель, свернула в кремлевские ворота, миновала мост через ров, повернула налево и вскоре оказалась на Никольской улице, постучав в ворота подворья князей Салтыковых.

Ярыга, выглянув в окошко, тут же распахнул калитку и низко поклонился:

– Благослови меня, матушка, ибо я грешен.

Монашка мимоходом наградила его крестным знамением, прошла к крыльцу, уверенно распорядившись склоненной челяди:

– Ключника ко мне!

В сенях Евникия небрежно сбросила шубу, чуть выждала.

Из глубины дома примчался мальчишка в полотняной косоворотке с пятирожковым подсвечником, посторонился. Монашка широким шагом двинулась по пахнущему свежей древесиной коридору, остановилась у одной из дверей.

– Бегу!!! – с громким топотом нагнал гостью низкорослый старик в суконной, с шитьем, ферязи без рукавов, с торчащей клочьями во все стороны рыжей бородой.

– Не суетись, Никифор, я не спешу, – успокоила его монашка. – Ты помнишь чашу индийскую, что я незадолго до смерти Бориски Годунова купила? Деревянную с золотом? Она не пропала?

Ключник промолчал, возясь с дверным замком.

– Не помнишь… – сделала вывод инокиня Евникия.

– Но никак не пропадала, матушка! – толкнул тесовую створку старик. – Все твои вещи в целости и сохранности лежат.

Ни иголочки не унесли!

Все трое они вошли в темную кладовую, заставленную сундуками.

– Ничего, сказываешь, не трогал? – уточнила монашка.

– Токмо рухлядь четыре раза в году перебираю, проветриваю. Дабы моль не завелась.

– Я помню, ты завсегда был слугой прилежным… – Инокиня Евникия в сопровождении мальчишки прошла в глубину комнаты, указала на один из сундуков: – Открой.

Ключник отомкнул замок, поднял крышку.

Свет свечей упал на сложенные в несколько рядов серебряные кубки, блюда, тарелки.

– Не то… – сразу отмахнулась монашка. – Вот этот отвори!

– Там одна медь, матушка, – забренчал ключами Никифор. – По праздникам на низ стола выставляю.

Инокиня промолчала, и потому холоп поднял крышку. Монашка мельком глянула внутрь и махнула рукой:

– Нет, среди посуды она быть не может… Вот этот открой.