Заберите меня домой

Огромной буквой «П» на специально отведённой территории под спальный лагерь, ближе к главным воротам, ставилась большая брезентовая палатка, и дети все лето спали на открытом воздухе. К осени кровати и постельные принадлежности вновь переносили в тёплые помещения. На тот момент воспитанников в детском доме было сто человек. По возрасту они были разделены на три группы – старшую, среднюю и младшую.

Корпус средней группы стоял в сторонке, под окнами был маленький сад из четырёх яблонь, придававший казённой обстановке немного тепла и домашнего уюта.

Режим и для нас, шестилеток, был общий. Подъем в 7:00, 15 минут зарядка, заправка постели, умывание, уборка территории, завтрак, ровно к 8 часам утра школа… Школа находилась в 15 минутах ходьбы.

Условия с прежним детским домом не сравнить. Здесь с детьми не возились, да и мы считались уже немаленькими. Каждый сам гладил свою школьную форму, чистил обувь, пришивал пуговицы, убирал за собой. Ежедневно назначались дежурные по территории, столовой, уборке помещения.

И нужно было подчиняться беспрекословно. После школы – обед, уроки, ужин. Отбой – в 21:30.

Мы трудно привыкали к новым условиям. Детдомовский режим в те времена мало чем отличался от детской колонии, за спиной наставников младшими управляли старшие воспитанники. Так было удобнее поддерживать дисциплину. Дети, не знающие ласки и любви, – беспощадные воспитатели. Нужно было все успеть, и малыши, чтобы не получать подзатыльники от старших, работали с ними наравне.

На возраст скидки не было никому.

Я была неуклюжая и всё, что ни делала, делала медленно. Мне очень хотелось ласки. Достаточно было сказать «Томочка, сделай вот так!«, и я вприпрыжку бы сделала все, что от меня хотят. Но на уговоры здесь время не тратят. Сколько слёз я пролила, помнят только стены детдома.

Наказывали за любой проступок. Кажется, не было дня, чтобы не плакала. Дети в детских домах не плачут, они кричат от несправедливости или громко ревут, чтобы хоть кто-то услышал и заступился.

А мне за упёртый характер доставалось днём и ночью, и кличка моя была «белуга». «Чего ревёшь, как белуга», – слышала частенько я в свой адрес. А ещё прозвищем «заводская труба» меня наградила наша молодая воспитательница Яля за громкий плач. Она была из бывших воспитанников. Жёсткая, не знающая жалости ни к кому, – такой вот «психолог» детских душ. Когда она видела меня плачущей, говорила: «Ну вот, заводская труба зовёт на работу».