Полный дом

– Что ж, старик может со спокойной совестью уходить на покой.

– Едва ли мы этого дождемся. Себастьян Рейес всегда у руля, невзирая на возраст. Недавно его младший брат Оскар вернулся домой – жизнь на севере совсем подорвала его здоровье… а старшему годы нипочем, – аптекарь отпил разбавленного вина и вздохнул. – Любой позавидовал бы такому здоровью и жизненной силе.

– Как случилось, что три поколения живут вместе?

– Сеньор Себастьян построил отличный дом неподалеку от Собора Спасителя, – пояснил Манчера.

 – Старшей дочери не понравилось жить в поместье, они с мужем вернулись в город примерно через год после свадьбы. Дела супруга сеньоры Эвы совсем расстроены. Сейчас он за океаном, а бедняжка перебралась к отцу. Думаю, сам Рейес и его дочери вполне довольны таким положением, а вот насчет их мужей не берусь судить.

– Чужая душа – потемки… Пожалуй, лучше нам пойти спать, – заметил доктор, взглянув за окно. – К завтрашнему вечеру нужно быть бодрыми, чтобы за ужином держать ухо востро.

Они погасили все свечи и поднялись по лестнице, каждая ступенька которой отзывалась знакомым скрипом. Пожелав Манчере спокойной ночи, доктор вошел в свою старую спаленку. Неразобранные сумки стояли в углу, на столе у окошка мерцала лампа. Одна кровать пустовала, на второй посапывал Лу. Великану пришлось поджать ноги, чтобы уместиться на коротком тюфяке. Ничего удивительного: этот дом никогда не видел учеников такого роста.

Глава третья

Посреди изнывающего от жары города, в одной из спален богатого дома благообразный сеньор сидел в кресле у огня.

Он постоянно мерз: жестокие зимы Амстердама, жизнь в окружении чужих людей выстудили тело и душу. От холода не спасали самые теплые и роскошные одежды. Даже ступив на родную землю, он не мог отогреться, а стены нового дома казались холодными и враждебными.

Непривычно темнокожие служанки, которым приходилось в разгар лета растапливать камин, плохо скрывали недовольство новым жильцом. Он отвечал на их косые взгляды снисходительной ухмылкой.

В конце концов, чего можно ожидать от вчерашних язычниц, души которых черны, как и тела? Им, конечно, приятнее прислуживать какому-нибудь молодому красавцу, чем копаться в золе возле старика.

Когда же он начал дряхлеть? Пожалуй, с самого рождения. К тридцати годам страдал изжогой, после сорока округлился живот, потом появилась одышка – и вот окончательно превратился в развалину. Едва одолел полвека, а силы на исходе.