Любовь, опрокинувшая троны

Бок о бок толкались тут крестьянин в овчинном тулупе и боярин в бобровой шубе, холопка в вытертом суконном кафтане и темном платке и княжна в расшитом золотой нитью охабне[1 - Охабень – верхняя зимняя одежда «выходного дня». Длинные рукава с прорезями, которые нередко завязывали на спине, меховой ворот, много украшений. Шился из самых дорогих тканей, каковые мог себе позволить владелец.], да в горлатной шапке с самоцветами. Тут же суетились татары в крытых шелком стеганых халатах, меж ними расхаживали суровые священники в черных шерстяных рясах, с тяжелыми золочеными крестами на груди.

Кричали зазывалы, мычали коровы, звенели медные котлы, шумно чавкали сеном мохнатые бараны… В общем – торг как торг.

– Спасайся!!! Берегись! – внезапно послышались крики со стороны Кремля. – По-оберегись, зашибу-ут!!!

Покупатели и продавцы встрепенулись, закрутили головами, шарахнулись от середины улицы к лавкам, освобождая проезд, по которому уже неслись во весь опор, едва не разбрасывая в стороны зазевавшихся прохожих, стремительные всадники.

Два породистых туркестанских[2 - Ныне эту драгоценную породу принято именовать «ахалкетинцами». Отличается от прочих лошадей значительно более высоким ростом и тонкими формами тела, за что прозвана «гончими среди лошадей». Зафиксированный рекорд скорости – 60 км/ч, рекорд по прыжкам через препятствие – 2 м 12 см.] скакуна, серый и вороной – высокие, тонконогие, с узкими вытянутыми мордами; на них два столь же породистых наездника – оба лет сорока, с короткими и хорошо вычесанными русыми бородками, оба – в красных ферязях, густо расшитых золотом, в собольих шапках и наборных, сверкающих самоцветами поясах, в синих бархатных штанах и сапогах с бисерным рисунком.

И конечно же, не менее роскошной была их упряжь: обитые золотыми гвоздиками седла, серебряные стремена на шелковых шнурах, на узде – множество мелких сверкающих бубенчиков.

– Ал-ла! Пошел, пошел, пошел! – Всадники, сопровождаемые громкими криками и нежным переливчатым звоном, высекая шипастыми подковами крошево из уличной наледи, стрелой пронеслись по Никольской, только чудом никого не сбив и не опрокинув, и повернули в Колязенский[3 - Колязенский переулок – в 1638 г.

переименован в Грамотин переулок, в 1742-м – в Черкасский, каковым и остается поныне.] переулок, куда более узкий, но зато пустынный.

– Шалопуты бесовские! – заорал кто-то вслед знатным безобразникам.