Любовь, опрокинувшая троны

 – Может, поманил кто-то обещанием таковым для разврата? В ее-то положении за любой посул, ровно утопающий за соломинку, ухватишься! – И Иван Васильевич тоже осенил себя крестным знамением, вздохнул: – Эх, горемыка наша горемычная… За что же ей выпала таковая судьба мучительная?

Ксения тем временем поднялась к себе в светелку, сняла платье, разложив на лавке проветриваться. Подняла крышку сундука, достала шкатулку с драгоценностями: парой жемчужных сережек, янтарными бусами, иконкой в серебряном окладе, бисерными нарукавниками.

Достала из сокровищницы перо ворона и откинулась с ним на постель. Подняла над лицом и подула. Легкое перышко взмыло ввысь, затем начало опадать. Женщина опять подула, заставив его взмыть обратно, подула снова… И неожиданно для нее самой глаза Ксении защипало от слез.

К полудню нового дня Арбат заполнился шумом и движением. На утоптанную глинистую колею стремительно въехали полтора десятка холопов. На добрых конях, в новой упряжи, в атласных цветастых рубахах и суконных шароварах, заправленных в высокие сапоги, опоясанные ремнями с костяными накладками, сии рабы выглядели так, что иной боярин изошел бы от зависти.

Вслед за ними на улицу вкатились запряженные четверками лошадей тяжелые крытые возки – обитые парчой и бархатом, с золочеными колесами, со стенками, крышей, задками, с резными передками, со множеством бубенцов, что звенели на конской упряжи. И все бубенцы, знамо – из чистого серебра.

Три роскошных, ценою в каменные хоромы, возка остановились возле подворья боярского сына Шестова.

Холопы спешились. Одни метнулись ставить скамеечки под ноги выходящим на свет божий князьям, другие кинулись к воротам, сперва постучав, а затем нагло их перемахнув и разведя створки.

Князь Василий Шуйский, князь Андрей Куракин и князь Борис Черкасский по прозвищу Хорошай-мурза, одетые в крытые парчой собольи шубы с длинными, прорезанными посередь рукавами, в высоких бобровых шапках, со сверкающими из-под воротов самоцветными оплечьями и золотыми цепями степенно, бок о бок, вошли на двор, опираясь на посохи из вишни и мореного дуба, обитые медью внизу и серебром поверху, да с оголовьем из яхонтов и смарагдов – вошли на двор, остановились перед крыльцом, подняли глаза на замерших наверху растерянных хозяев.

– Ты, что ли, Иван Шестов будешь? – грозно поинтересовался Василий Иванович.

– Я… – сглотнул боярский сын.

Князь Шуйский переглянулся с сотоварищи, и они одновременно ударили посохами по тесу нижней ступени.