Каникулы юной ведьмы

И, не придумав ничего лучшего, со всего разгону влетела в сарай и подцепила на передок метлы лицом к себе деда Кузю и в то же мгновение умчалась обратно в небо. Крестный пребольно схватил меня своими узловатыми пальцами, ровно клещами, за плечи и в ужасе распахнул глаза и рот. Его развевающаяся на ветру борода была такой потешной, что я от смеха не услышала, что он там говорил мне. Уловила только что-то о земле. И тут же поняла, что, наверное, деду Кузе неудобно лететь спиной, он же ничего не видит, да и мне приходилось лететь чуть-чуть боком, чтобы смотреть вперед.

Я решила вернуться, но теперь перед сараем садилась уже аккуратнее. Едва ноги деда Кузи коснулись земли, как он стал оседать. Папа вовремя подхватил его на руки и перенес на лавочку перед домом, гневно бросив мне:

– Быстро воды!

Я кинулась бегом в дом, сообразив, что сделала что-то нехорошее. Когда я вернулась со стаканом воды, дед Кузя уже самостоятельно сидел на лавочке.

– Ты не ругай ее, Тимофеич, она ж не со зла, – тут он принял от меня стакан, медленно, маленькими глотками выпил все до дна и поднял на меня глаза, – стар я, Ника, уже для таких игрищ! Ишь, мотор-то и прихватило.

Я стояла, не зная, что сказать. Мне хотелось подойти и обнять крестного, пожалеть его, но я боялась сделать еще что-нибудь не так. И тут папа повернулся ко мне, словно только сейчас заметил:

– Ну-ка, марш домой и спать! Никаких полетов сегодня тебе не будет! Совершенно ничего не соображаешь!

Он распалялся все больше и больше.

– Ты хоть когда-нибудь будешь думать? Ведунья, называется! А ума ни на грош!

Папа бы еще много чего сказал, это было видно по его лицу, да только крестный его остановил.

Сначала я хотела выстоять весь выговор на ногах, но при последних словах очень сильно обиделась на папу и, не говоря ни слова, повернулась и пошла в дом. Там я быстро скользнула в постель и вскоре, к собственному удивлению, задремала, невзирая на обиду.

…Мне тут же привиделось, как меня ругает за что-то папа, совершенно не понимая того, что он не прав. Мне было очень грустно, хотелось плакать, и поскольку я осознавала, что это вроде как понарошку, здесь все можно, я дала волю слезам. А потом подумала, что хорошо бы сделать так, чтобы папа снова стал маленьким мальчиком, примерно лет шести-семи, как Ёжик, сын маминой подруги. Старше не надо.