Тьма

Вместе с опросниками и видеодневниками все это нацелено на изучение того, как темнота и изоляция влияют на наше настроение и социальное взаимодействие. Наше настоящее настроение, если точнее, а не общественный фасад, который мы пытаемся поддерживать.

Все это, несомненно, немного напоминает Большого Брата. Но мы все на это согласились.

Я разглядываю результаты, надеясь, что они смогут пролить свет на напряжение, которое я уже заметила на станции. Но понять систему оказывается невозможным, и у меня нет сил копать глубже, так что я переключаюсь на другой экран, проверяя расписание тестов.

Вот черт. Анализы крови были запланированы два дня назад, я уже отстаю. Я встаю и открываю шкаф с припасами, ища новые иголки и шприцы. Я как раз вытаскиваю коробку антисептических салфеток, когда замечаю конверт, засунутый под нее. Подбираю его и разглядываю надпись спереди, выведенную длинным отчетливым курсивом, которому французов учат в школе.

Николь Бернас, гласит надпись, с адресом в Лилле.

Жена Жан-Люка, предполагаю я, или его мать или сестра.

Но от слов в углу, аккуратно написанных большими английскими буквами, у меня перехватывает дыхание: «НА СЛУЧАЙ МОЕЙ СМЕРТИ».

Что за…? Я недоверчиво пялюсь на слова, потом проверяю заднюю часть: никаких надписей, но конверт крепко запечатан.

Как это оказалось в шкафу с припасами? Жан-Люк спрятал это здесь намеренно?

Я смотрю на конверт, гадая, когда он это написал, и борясь с соблазном заглянуть внутрь.

Все это время пытаюсь найти ответ на более очевидный вопрос – с чего бы доктор посчитал нужным оставить посмертное письмо?

Не мог же он ожидать того, что с ним случилось на льду?

Прежде чем я успеваю все обдумать, незнакомое жужжание привлекает мое внимание. Я спешу к окну и выглядываю наружу. Там, на горизонте, виднеется крохотная точка в безоблачном синем небе.

Последний рейс. Он здесь.

Меня охватывает неожиданная волна тревоги, когда я смотрю, как маленький самолет увеличивается, неся с собой мой последний шанс передумать.

Сейчас или никогда, понимаю я. Как только самолет снова взлетит, я останусь здесь. Не будет никакого способа покинуть базу следующие восемь месяцев.

Я поглядываю на письмо в руке, объятая неожиданным и тревожным мрачным предчувствием. Я провела здесь всего лишь неделю, но нельзя отрицать, что над станцией зависло почти ощутимое напряжение, едва скрываемое беспокойство.