Ключ разумения

Павлинов разбудила разухабистая песня. Возле ямы остановились два гвардейца, они стояли обнявшись, тем самым не позволяя друг другу упасть. Один был с фуражкой козырьком назад, а второй вообще без фуражки и даже без ремня. Это была празднующая победу охрана Раздватриса. Был ещё и третий, начальник, но он до ямы не дошёл, и дрых, запрятанный подчинёнными в кусты. Луна то ныряла, то выныривала, певцы раскачивались, то попадая в тень от дубовых листьев, то выходя из неё, пели нестройно, но с душой:

Живём под игою оплывших,

Уже с утра глаза заливших,

Всех нас объевших и обпивших

Эксплуататов толстяков.

Они к нам с Западу припёрлись,

И мы сперва слезой утёрлись,

Но опосля мы к ним притёрлись,

Пущай нас доют, дураков.

«Попса! Какой-то бардик под тёмный народ косит, – опосля! – думал Метьер. – И с какого Западу? Младшой, что ли?» А песня набирала силу.

Всё б ничего, но Божья кара —

У этих толстых есть поджарый,

Вертлявый шут, артист с гитарой,

Он сладострастник-особист.

На нас он кляузы катает,

Потом их сам себе читает,

А нас хватает и пытает,

Такой старательный садист.

И было б славно Триздваразу

Дать по скулам бы по полразу,

Причём бы всей Девакой сразу,

Чтоб он немедленно издох!

Но мы чего-то ждём, да ноем.

А невтерпёж – скулим, да воем.

И Бога о спасеньи молим.

Да только нас не слышит Бог! —

«А может, сам Раздватрис такие текстики и пишет», – вдруг промелькнуло у Колобриоля.

– Эй, Триздвараз, так было прежде, но теперь прежнее кончилось! – покончив с песней, сурово крикнул баритон без фуражки.

Завтра… нет! Сегодня тебя сожрут львы и тигры, рррр… – зарычал он устрашающе.

– М-да! Зав… сегодня скушают тебя зверики, тигрики и лёвики! Рииии… – повторил фальцетом в фуражке козырьком назад и захихикал, довольный.

– А мы тебя больше не боимся! Чего ты нам теперь можешь сделать?

– Да, теперь-то мы уж тебя совсем не боимся. Вот.

И тут благородные мысли Метьера о любви к людям подверглись серьёзному испытанию, ибо сверху полилась вонючая струя, а за ней и вторая.

Метьер вжался в стену, но брызги до него всё равно долетали. Вот это приключение! Хорошо, что полуфрак Ангора был так велик, что позволил втянуть в себя и руки и, отчасти, голову. «Как страус в песок», – подумал Метьер, и вспомнил, что Страус, это прозвище второго толстяка, своим ростом и неуклюжими манерами напоминающим главного палача и танцора. Не зря болтают, что Раздватрис его побочный сын.