Княжна Джаваха

Я вспыхнула и, подойдя в упор к Юлико, прокричала ему в ухо, дрожа от злости и негодования:

– Хотя твоя мать была графиня, а моя «деда» – простая джигитка из аула Бестуди, но ты не стал от этого умнее меня, дрянная, немощная кукла!..

И потом, едва владея собой, я схватила его за руку и, с силой тряся эту хрупкую, слабенькую руку, продолжала кричать так, что было слышно, я думаю, во всем Гори:

– И если ты еще раз осмелишься так говорить о моей «деде», я тебя сброшу в Куру с этого уступа… или… или дам заклевать моему Казбеку! Слышишь, ты?!

Вероятно, я была страшна в эту минуту, потому что Юлико заревел, как дикий тур в горах Дагестана.

В тот день, ознаменованный приездом ранее незнакомой мне бабушки, я, по ее настоянию, была в первый раз в жизни оставлена без сладкого. В тот же вечер ревела и я – не слабее моего двоюродного братца, нажаловавшегося на меня бабушке, – ревела не от горя, досады и обиды, а от тайного предчувствия лишения свободы, которой я так чудесно пользовалась до сих пор.

– Барбалэ, о Барбалэ, зачем они приехали? – рыдала я, зарывая голову в грязный передник всегда сочувствовавшей мне старой служанки.

– Успокойся, княжна-козочка, успокойся, джаным-светик, ни одна роза не расцветет без воли Господа, – успокаивала меня добрая грузинка, гладя мои черные косы и утирая мои слезы грубыми, заскорузлыми от работы руками.

– Лучше бы они не приезжали – ни бабушка, ни этот трусишка! – продолжала я жаловаться.

– Тише, тише, – пугливо озиралась она, – услышит батоно-князь, плохо будет: прогонят старую Барбалэ.

Но соловьев я слушать не хотела, и вместо этого, не желая подводить своими слезами Барбалэ – мою утешительницу, я пошла в конюшню, где тихим, ласковым ржанием встретил меня мой верный Шалый.

– Милый Шалый… Светик мой… Звезда очей моих, – перешла я на мой родной язык, богатый причитаниями. – Зачем они приехали? Кончатся теперь наши красные дни… Не позволят нам с тобой скакать, Шалый, и пугать татарчат и армянок.

И я припадала головой к шее моего вороного и, цепляясь за его гриву, целовала его и плакала навзрыд, как только умеет плакать полудикая одиннадцатилетняя девочка.

И Шалый, казалось, понимал горе своей госпожи. Он махал хвостом, тряс гривой и смотрел на меня своими добрыми, прекрасными глазами…

Глава III. Два героя. – Абрек.