Homeland. Родина Кэрри

Ты еще можешь позволить себе жить по-человечески. Поверь мне.

– Мэг, это мы уже проходили. Стоит мне согласиться на лечение – у тебя или настоящего мозгоправа – и об этом появится запись, как я потеряю допуск к государственным тайнам. И прости-прощай, работа! И потом, не ты ли талдычишь, будто у меня нет личной жизни? Не станет работы, и я останусь вовсе ни с чем.

Мэгги взглянула на Кэрри, щурясь на солнце. Стояла необычайно теплая для марта погода. Люди возвращались к машинам, расстегнув куртки или вовсе их сняв.

– Подыщи себе другое занятие. Мы волнуемся о тебе: я, папа, мои девочки.

– Не начинай. И не надо приплетать отца: уж кого-кого, а его нормальным точно не назовешь.

– Как тебе литий?

– Ненавижу! Тупею от него, как чурбан. Будто смотрю на мир сквозь толстенное и пыльное стекло. Понимаешь, нет? Ай-кью опускается до уровня пятидесяти баллов. Я словно зомби. Терпеть не могу это состояние.

– Зато хотя бы ведешь себя адекватно. Не то что прошлой ночью. Господи, Кэрри, нельзя так жить дальше.

– Все было замечательно в… ну, на прежнем месте работы. Там любые колеса можно достать. Клозапин для меня – самое то. Я мыслю и работаю как нормальный человек. Ты не поверишь. Я ведь профессионал. Просто выбей мне побольше клозапина, и я стану доброй тетей Кэрри, все будут довольны. Твои девчонки особенно. – У Мэгги были две маленькие дочери, Джози семи и Руби пяти лет.

– Занимаешься самолечением, принимаешь таблетки без рецепта… да ты еще дурней, чем думаешь.

Кэрри накрыла ладонью руку сестры.

– Знаю, ты права. Можешь не одобрять моих действий, главное, поверь: это важно. Моя работа – обеспечивать тебе и твоим детям спокойный сон. Так что помоги, или мне крышка. Больше мне не к кому пойти.

– Я сильно рискую, Кэрри. Могу лишиться лицензии. Да, я выписываю таблетки отцу, но он – другое дело. Он лечится: официально, под моим присмотром. Кстати, уже два года, как у него все хорошо и стабильно. Навести отца, он порадуется. Ты даже не вспомнишь, что у него были проблемы.

– Скажи это маме.

Сестры замолчали. Кэрри коснулась больной темы, незаживающей раны, семейной черной дыры. Их мать Эмма однажды взяла и пропала.

Как-то ночью, лежа с Кэрри в постели, Джон – ее учитель и любовник – спросил:

– Если с отцом познакомиться нельзя, то, может, познакомишь меня с матерью?

– Я даже не знаю, где она.

– То есть как это? Она умерла?

– Понятия не имею.

– Что-то я недопонял.

– Ну, больше я тебе ничего сказать не могу.