Лжедмитрий Второй, настоящий

– Да им-то зачем? – жестко вмешалась Мария Годунова.

Борис сверкнул на нее глазами: молчи!

– Они уже полгорода перебили, – продолжил гонец.

– Кто, Битяговские? И право, зачем им это? – спросил царь.

– Нет, не Битяговские. Нагие.

Гонец в растерянности обводил глазами расписанные золотом стены, лавки, покрытые красным бархатом и золотом шитой материей. И незаметно удивлялся на царя. Сын страшного Грозного, слово которого с трепетом слушала вся Русия, был тих и слаб. Он даже плакал!

В Средней палате тем временем стали собираться старшие бояре.

То ли своих информаторов имели, то ли почуяли что тревожное, то ли просто дела до царского правителя накопились.

– Все. Больше тебе здесь быть нечего, – сказал Борис гонцу. – Иди на двор и жди. За службу наградим.

– Мария Григорьевна, – сказал он жене, – проводи-ка его.

Жена Годунова – старшая дочь Малюты Скуратова – недовольно пошла из палаты. Гонец шел подле нее. И никто из важных бояр – великих Шуйских, родовитых Мстиславских и умных Щелкаловых – не посмел обратиться к нему с вопросом.

Помалкивал даже дерзкий Богдан Яковлевич Бельский.

А вопрос явно имелся. Где это видано, чтобы простой, замызганный конник впущен бывал в царские покои? Видно, не простая новость приехала с ним. А кое-кто даже подозревал, что это за новость может быть.

Вслед за женой в Среднюю палату вышел Годунов.

– Государь отправился на молебен по загубленной душе. Убили младенца Дмитрия Углицкого, – объявил он и тут же поправился.

 – Убили царевича Дмитрия.

Члены Боярской думы зашевелились, стали перешептываться и переглядываться.

Годунов выждал долгую паузу:

– Давайте решать, что следует делать.

Бояре переглядывались, но молчали.

– Так что будем советовать государю?

Никто не спешил отвечать.

– Говори, Василий Иванович, – обратился Годунов к князю Василию Ивановичу Шуйскому. – Твое слово первое.

Мелкий, подслеповатый Шуйский долго шевелил губами, ничего не произнося.

Потом со значением сказал:

– Кому-то это очень надо было убить младенца.

Члены царского совета молча оценивали сказанное.

– У кого же это поднимется рука на ребенка? – так же со значением произнес боярин Богдан Яковлевич Бельский.

– У кого надо, у того поднимется, – с еще большим значением, почти с намеком сказал князь Федор Иванович Мстиславский. – В восемьдесят седьмом уже пытались его убить. Когда кормилицу Татищову отравили.