Лондон в огне

Я понял, что теперь передо мной не человек, а именно тело. Я сгорал от стыда и чувствовал себя запятнанным, словно, наблюдая за экзекуцией, я стал ее участником.

Уильямсон переступал с ноги на ногу:

– Да, неприятная история, мадам.

– Что верно, то верно, сэр, – тихо согласилась она.

Манди подошел к ко?злам и склонился над спиной, ставшей месивом из крови, сухожилий и костей. Подняв взгляд на хозяина, мажордом чуть заметно покачал головой. Казалось, по рядам слуг пробежала дрожь.

Олдерли что-то приказал мажордому, еще раз промокнул кровавое пятно на рукаве и пересек двор, даже не взглянув на тело.

Остановившись возле нашего окна, он вскинул голову и поклонился. Господин Олдерли вошел в дом, и через секунду за дверью приемной послышались его тяжелые шаги.

Он отвесил еще один поклон господину Уильямсону – почтительный, но не раболепный, – кивнул жене в ответ на ее реверанс, а меня едва удостоил взглядом.

– Я весьма опечален тем, что вам пришлось наблюдать эту сцену, – произнес хозяин. – Приношу извинения.

– Дорогой… – В глаза супругу госпожа Олдерли не смотрела. – Преступник сознался?

– Да, – громко объявил Олдерли. – Перед самой своей кончиной. Мерзавец неблагодарный! Даже виселицы умудрился избежать! А ведь из-за него мой бедный сын при смерти.

– Я должна быть с Эдвардом, – сказала госпожа Олдерли. – Вы позволите мне удалиться, сэр?

– Ну конечно. Я и сам приду, как только смогу.

Я поспешил открыть перед ней дверь. Хозяйка выпорхнула из комнаты, вместо благодарности окинув меня быстрым оценивающим взглядом.

– Моя супруга поведала вам о наших несчастьях, сэр? – спросил Олдерли Уильямсона. – Сейчас доктор Гроут борется за жизнь бедного Эдварда. Врач не берется сказать наверняка, выкарабкается Эдвард или нет. В любом случае он не сможет видеть правым глазом. Кроме того, существует риск заражения крови. Правая рука очень сильно обожжена. Невыносимо видеть боль и страдания бедного юноши. От еще большего несчастья нас спасла только милость Божья: огонь в комнате Эдварда мог распространиться дальше, и тогда заполыхал бы весь дом.

Мы все едва не изжарились в собственных постелях.

Уильямсон принес свои соболезнования так неловко, будто тащил тяжелый ящик с камнями. Ему, северянину, нелегко давались цветастые южные речи.

– Сэр, мне не следует отвлекать вас в такой момент, – произнес господин Уильямсон. – Но мое дело не терпит отлагательств.

Я снова отошел к окну, чтобы господа не подумали, будто я подслушиваю.