Двенадцать ночей

То были дни могущества, когда духи левой стороны – великие барды и рассказчики сказок – брали у духов правой стороны – у фантазеров и прорицателей – материал и основу для самых волшебных историй, эпических и романтических, которые расходились по континентам, распространялись за семь океанов. Мы жили и коловращались тогда в некоем равновесии, в сбалансированном и совершенном движении. Сюжетчики почитали фантазеров, те, в свой черед, уважали сюжетчиков. Казалось – мы движемся в танце, которому нет конца…

– Те дни давно прошли, дружище, – сказал Флип.

Бережно, как будто ставя хрупкую, ценную вещь на ненадежную поверхность, он отпустил руку Вилли, лежавшую на доске между ними.

– Мы были счастливы. Может быть, слишком наивны. Но счастливы. – Кэй почудилось – корзина слишком мала, чтобы заключать в себе великую пустоту, из которой вещал Вилли. – Но потом равновесие вдруг оказалось нарушено, и Гадд, который всегда был таким, как сейчас, – не повествователем и не рассказчиком, не деятелем по части средств и движения, не фантазером, не сюжетчиком, не провидцем, не прядильщиком чар, а только лишь силой, нацеленной на…

– Результат, – тихо вставил Флип.

 – С самого начала Гадд хотел одного: результата.

Вилли кивнул.

– Да, результата. Он сплачивал вокруг себя все больше духов левой стороны. Создавалось впечатление, что они фактически действуют по его приказу, а не руководствуются доской, как прежде. Мы руководствовались доской тысячу лет. А они потянулись к Гадду. Мало-помалу Гадд привлекал к себе новых и новых духов левой стороны, а потом, постепенно, и правой, и даже некоторых фантомов, и наконец их стало так много, что они решились устроить в гильдии голосование, – и мы проиграли.

И Гадд сделался Распорядителем, а мы теперь исполняем его распоряжения.

– За исключением тех, что находятся на странице девятнадцатой, которую ты использовал вместо носового платка, – заметил Флип.

– Ага, – согласился Вилли, хотя он не слушал.

Флип, глядя на Кэй, шутливо закатил глаза, но она решила, что тоже его не слушает.

Флип встал на ноги, перешагнул через Кэй к приборам и начал возиться с канатами и клапанами, сверяясь со шкалами и что-то бормоча то из одной памятки, то из другой.

Кэй во все глаза смотрела на лежавшую перед ней доску – на ее неровные, неотделанные края, на темную, в мелких пятнах, гладкую поверхность, где по сию пору была видна текстура дерева, из которого эту доску выпилили, где пробегали отсветы от неравномерно качавшегося наверху фонаря.