Луноликой матери девы

Ой то гнитесь, травы, низко,

Собирайтесь, облака!

Сокол в небе, конь на воле,

Впереди Итель-река.

Но вдруг почудилось мне сквозь сон, будто кто-то рядом поскуливает. Как лисица, тоненько так: «Ять, ять!» Думала: правда, лисы пришли кости из похлёбки тащить. Потом вспомнила, что Камка на этих костях наши имена вырезала, и проснулась вмиг.

Тьма стояла вокруг, только по углям от сквозняка красноватая рябь играла. Выглянула – нет лис. Тихо и пусто у кострища. Вокруг темно и белый туман, лишь озеро отражает высь, будто бы вышним светом светится.

Чернеют стволы и шалаши дев, точно рисунки на коже у воинов. И тут смотрю – это Очишка с дерева слезла, от холода прыгает и поскуливает.

– Очи! – позвала я. – Иди сюда! У меня тепло.

Она перестала прыгать, оглянулась. Смотрит, а не идёт. Скорее замёрзнет, чем признается, что ей холодно.

– Идём, переночуешь.

– Заря скоро. Камка будить станет. Это я пораньше проснулась просто.

– Хорошо, спать не будем. Идём, я спросить тебя кое-что хочу.

Она подошла, остановилась у входа, да, видно, тепло почуяла – как юркнет ко мне в шалаш! Там уже хворост занялся. Она села, поджала ноги, будто всегда здесь и была.

– Я думала, лисы пришли кости красть, – сказала я. – А на них наши имена.

– Те! – фыркнула Очи. – Камка давно все кости под корнями кедра зарыла.

– А ты знаешь где?

– Нет, – мотнула она головой. – Мне ни разу её выследить не удавалось. Сколько ни пробовала, она замечает, водит, водит, а потом раз – исчезнет.

Хитрая, – добавила, усмехнувшись. Очи всегда говорила о Камке так, словно та ей не мать. – В этот раз я и не пошла. Неинтересно уже, да и спать хотелось.

– А зачем зарывать? Ведь говорят, если человек теряется, Камка по тайному имени его находит.

– Да, по имени. Но имя она у духа испрашивает. А сама не хранит и не помнит. Думаешь, она могла бы помнить все имена? – Очи засмеялась. – А если хранить – любой украдёт кость да наведёт порчу. Нет, надо зарыть. Да и Камка говорит, что жить человек столько будет, сколько кость в земле пролежит и не сгниёт.

– Но ведь она сама старая, как гора. Столько ни одна кость в земле не лежит.

– Она не старая. Её жизнь только духам ведома, – мотнула Очишка стриженой головой. – Она говорит, духи её кость давно слопали и не подавились. А я думаю, её никогда и не было. Ведь с ней же неясно, на кости имя должно быть или на камне.

– Почему – на камне?

– Мужчинам имена режут на камне.