Маркус и Диана

– Сколько, по-твоему, астрофизиков записано в Книгу рекордов Гиннесса? – спросил Сигмунд.

– Не знаю.

– Ни одного.

– Значит, ты будешь первым.

– Если я буду три метра ростом, у меня не будет времени, чтобы стать астрофизиком. Мне будут постоянно мешать. Привет, Муна! – крикнул он.

Муна посмотрела на них. Она встретилась взглядом с Сигмундом и покраснела.

– Сильно занята, Муна?

– Чего?

– Ты подготовилась к контрольной по истории?

– Я… Я не знаю. А что?

– Ну если ты не подготовилась, как же ты можешь тратить время на то, чтобы так глазеть на Макакуса.

Муна покраснела еще больше, открыла учебник, который она держала, и притворилась, будто читает изо всех сил.

– Вот как надо ставить на место неподобающих девиц, – сказал Сигмунд.

– Я не могу. Послушай. Тебе обязательно звать меня Макакусом?

– Тебя же все Макакусом зовут.

– Да, но ты можешь называть меня Маркусом.

– Я ведь твой друг?

– Да.

– Именно поэтому я зову тебя Макакусом, – сказал серьезно Сигмунд, – остальные все равно тебя так зовут.

А когда я тебя так называю, это уже не кличка. И ты к этому привыкнешь.

– Нет, не привыкну.

– Откуда ты знаешь? Я только что начал тебя так называть.

Подобные дискуссии Маркус и Сигмунд могли вести часами. Они могли углубиться в самые невероятные доводы, которые приводили к самым непредсказуемым выводам. Никто, даже они сами, не понимали почему они подружились. Они отличались, как небо и земля, и, может быть, подружились именно поэтому.

* * *

Маркус жил в красном деревянном доме в паре километров от школы. Они переехали из центра города два года назад, после смерти его матери. Теперь они с отцом жили одни. У него не было братьев и сестер, но у него была фантастическая коллекция автографов. Маркус охотился за автографами. Настоящими автографами. Ему было слишком страшно просить у известных людей автограф, если он встречал их на улице, поэтому он писал письма. Сотни фантастических, хорошо написанных писем, полных слепого восхищения.

Он сидел, склонившись над бумагой, с карандашом в руках, и весь его страх как ветром сдувало. И, самое странное, он вживался в придуманные образы настолько, что почти верил тому, что писал, хотя врал безбожно. Без тени смущения он мог написать известному поэту:

Уважаемый Улаф Стайнгримссон!

Я сижу в кресле-каталке, вся в слезах. Я вдова восьмидесяти четырех лет. К сожалению, я почти ослепла и не могу читать Ваши стихи сама.