И вдруг тебя не стало

Я представила, как продираюсь сквозь кусты, а конус моего фонарика подпрыгивает над ветвями. Мое сердце упало, когда я поблагодарила Андре и закончила разговор.

Одно можно сказать о работе психотерапевта: вас всегда будут преследовать отрывки воспоминаний о том, что пациенты пытались сказать вам, о том, как они пытались объяснить свою боль. Они будут возвращаться к вам. Вы поймете то, что до этого не осознавали. В этот момент внутри словно распахивается новое пространство, и даже если оно не может быть заполнено, оно может содержать понимание чужих страданий, хотя бы и в ретроспективе.

Наконец я позвонила Марти. Я сидела на своем крошечном крыльце, потягивая остывший горький кофе, и, как обычно бывает поздним летним утром, стрекотали сверчки. Он внимательно слушал. Марти, можно сказать, и научил меня слушать. Я могла представить его раздраженное лицо. Даже сейчас я казалась вялой, измученной. Я приказала себе не рассказывать мою историю хотя бы еще какое-то время.

– Господи, – сказал он.

– Да. Я не знаю, что делать.

– Что же ты можешь сделать? Ты работаешь? В каком ты сейчас состоянии?

– Я была в офисе, но отменила большинство встреч. На самом деле у меня осталось не так уж много отпускного времени. У меня зубы мудрости выдирали в феврале.

– А, ладно. Что ж, я здесь.

Я знала – он не шутит.

– Спасибо, Марти.

Некоторые люди дают тебе больше, чем ты можешь дать взамен.

Я вышла из-под льющегося на меня душа, обхватив себя руками за грудь. Вокруг меня начал клубиться пар.

Я представила себе, что это такое – упасть на три фута или около того. Вода на носу и губах дала мне почувствовать весь ужас от того, что могло бы произойти, упади я за борт, – плеск озерной воды, нахлынувшая беспомощность. Но случилось ли это? Даже если бы Паоло каким-то образом выпил больше, чем я помнила, и упал бы в воду, оказавшись там, он явно бы проснулся. Конечно, какая-то мышечная память у человека, плавающего всю жизнь, включилась бы, а инстинкт выживания мог бы подтолкнуть его вверх. И, конечно, я бы что-нибудь услышала – всплеск, борьбу.

Однако я ничего не слышала. Ничего не помнила. Только спокойный сон без сновидений.

Какая-то бессмыслица. И только абстрагировавшись от ярости, которая проистекала из полного неведения, я могла себе представить, какой, с точки зрения детектива Мейсона, Эмили Файерстоун могла казаться подозрительной.

Исчез Паоло, но каким-то образом в привидение превратилась я.