Невиданные чудеса Дивнозёрья

– А когда они вернутся?

– Может, никогда, – Таисья покачала головой. – Плохо мы с Аннушкой расстались, повздорили на прощанье. А Берендей за ней присмотреть обещал.

Никифор усмехнулся в бороду, довольный, что его догадка подтвердилась, а ведьма, утерев пот со лба, продолжила:

– И, понимаешь, стоило им уехать, мне, как назло, тут же домовой понадобился. Может, поживёшь у меня месяц-другой? Если потом захочешь уйти – неволить не стану, а то смотри, оставайся насовсем.

– Тебе одной, что ли, скучно? Али случилось чего? – Никифор нахмурился.

 – Ты это, не томи, выкладывай всё как на духу!

Он задумался: что же такого может сделать домовой, что ведьме не по силам? Отгадка оказалась проста:

– Кошмарица у меня завелась, – призналась Таисья, поджав губы. – Приходит ночами, на грудь садится и давит, а сбросить её не могу. Снится мне, что просыпаюсь, а на самом деле всё ещё сплю, и только невнятное чёрное марево у горла колышется, душит. Никак не могу прогнать негодяйку.

– Ишь, – Никифор потёр ладони (между пальцев у него росла шерсть, похожая на волчью).

 – Не кручинься, ведьма, подсоблю я твоему горю. Поймать кошмарицу за хвост – эт я запросто! Ну, веди, что ли. Буду сегодня твой сон охранять.

* * *

Дома у Таисьи было уютно, ничего не скажешь. Никифор первым делом проверил за печкой – ни соринки, ни паутинки! Ух, хорошая хозяюшка!

Ведьма потчевала его пирогами, соленьями и молодой картошечкой. Домовой отказываться не стал – а то когда ещё удастся отведать домашнюю стряпню – ел так, что аж за ушами трещало.

– Какие же страхи эта кошмарица насылает? – он отхлебнул квасу из кружки и вытер пену с усов.

– Да всё про дочку Аннушку. Боюсь я за неё, Никифор. Как она там одна-одинёшенька в городе устроится? А ну как обидит её кто-нибудь?

– Ты это брось, Таисья, – домовой откусил огромный кусок пирога и продолжил с набитым ртом: – Тфоя дофька сама кого хофь обидит. Дифья крофь – это же ух, сила!

– Да знаю я. Но материнскому сердцу не прикажешь: оно всё равно болит.

И чего ей в Дивнозёрье не сиделось? Нет, понимаешь, упёрлась – хочу в город. А вы мне тут все надоели, говорит. Никакой, понимаешь, карьерной перспективы.

– Эт возраст такой, – вздохнул Никифор. – Сколько ей? Семнадцать? От то-то же – самое время родителям перечить да собственную дорогу в жизни искать. Станешь запрещать – только хуже будет. Сама, небось, такая же была!

– Такая-не такая, а Дивнозёрье никогда бы не бросила! Плохо я её воспитала, Никифор.