Пленённая

Вокруг звучат крики и ругань, истошно вопит торговец лепёшек, ему вторит возмущённый глас хозяина раба. Но все звуки смолкают, едва слышится рёв медной трубы, возвещающей о приближении Правителя.

– Что за неразбериха?

Отец? Это на самом деле он?

– Диокле?с, почему моя дочь находится в руках раба, а её лицо заливает кровью?

Старый учитель кланяется глубоко, произнося слова оправдания. Но многое ему неизвестно – ведь он опоздал. Часть событий описывают стражники, повесив головы в ожидании неминуемого наказания.

А основную часть рассказывают, перебивая друг друга, торговцы, виня во всём раба, что, по их словам, вор.

– Он не крал хлеб! Вон там стоит настоящий воришка!

Мой палец утыкается в тщедушного мужчину, стащившего хлеб с прилавка.

– У него за пазухой спрятана лепёшка. И когда торговец заметил, что у него пропал товар, вор выкинул вторую лепёшку под ноги рабу.

– Это мой хлеб, – торопливо произносит вор, – я его купил!

– Купил и спрятал за пазухой? – мой голос звучит как писк комара, но разносится далеко в тишине.

Воришку в два счёта обыскивают и находят припрятанное.

– Увести его, – велит отец, – накажите его как вора, лжеца и клеветника. Трижды.

Голос отца холоден, но ещё холоднее блеск его глаз, направленный на меня. Раб уже разжал объятия, но я всё ещё стою возле него.

– Подойди ко мне, Артемия.

Сильные пальцы обхватывают меня за подбородок.

– Твоё лицо опухло и обезображено. Потребуются немалые усилия, чтобы залечить это.

Отец переводит взгляд на хозяина раба:

– Знаешь, какое наказание уготовано тому, кто поднял руку на семью правителя?

Торговец побледнел и упал на колени, касаясь лбом пыльной земли, моля о пощаде.

– Он же не нарочно, отец!

– Вот как? И кто же, по-твоему, виноват во всём этом?

– Воришка. Если бы не он…

– Если бы не он, если бы не учитель, халатно отнёсшийся к вверенной ему ученице, если бы стража не упустила тебя из виду… Слишком много если. Но не кажется ли тебе, Артемия, что среди них не хватает ещё одного?

– Если бы я не влезла под плеть хозяина раба, – наконец, признаю я, зная, чего ожидает отец.

Слова звучат чуть иначе – кажется, что одна сторона лица онемела или её вовсе не существует, хотя по щеке на платье тонкой струйкой стекает кровь.

– Пощадите, я готов искупить свою вину… – всё ещё бормочет торговец, – возьмите всё, что у меня есть.

Он трясёт кошелём и толкает вперёд раба, загораживаясь им от гнева отца.