Бумажные души

Глаза на снимке смотрелись просто двумя темными точками, однако были выразительными. Жанетт увидела в них напряжение, но не обычное напряжение наркомана.

Может быть, этот человек чем-то напуган? Но русские славятся тем, что они не из пугливых – во всяком случае, те их них, кто по той или иной причине оказался в Швеции.

Глава 8

Скутшер

Ровно год назад, в одну из долгих белых ночей в начале июня, психолог Луве Мартинсон принял решение уволиться. Нет, он не считал, что его работа завершена, в таких местах работа никогда не кончается, и уходил он точно не потому, что не прижился.

Решение уволиться было продиктовано эгоизмом: Луве хотелось посвящать больше времени собственному развитию, а для этого требовалось побольше свободы и возможность распоряжаться рабочим временем.

От мысли уволиться до ее воплощения прошел ровно год. И вот Луве стоял на пороге кабинета, который семь лет служил ему рабочим местом, и готовился в последний раз закрыть за собой дверь. Этот печальный момент все-таки сулил освобождение; может быть, поэтому Луве и пытался продлить его, желая пережить еще какие-нибудь противоречивые чувства.

Грусть и облегчение, ностальгию и пустоту.

Кабинет выглядел так же, как в первый день работы: пустынным и в то же время вызывающим клаустрофобию.

Какой-нибудь циник стал бы утверждать, что за семь лет здесь ничего не произошло.

Девочки в возрасте от четырнадцати до семнадцати, прибывавшие в этот интернат, страдали одним и тем же: они столкнулись с сексуальным насилием в том или ином виде, и когда их выписывали – если не излечившихся, то сделавших хоть пару шагов в нужном направлении, – то их место просто занимали другие, такие же израненные, подвергшиеся растлению, погубленные, опасные для себя самих и склонные к самоубийству.

Дверь кабинета – дверь со стеклянным окошком – не раз и не два в гневе захлопывали, окошко осыпалось дождем осколков под чьим-нибудь обуянным отчаянием лбом или запальчивым кулаком.

Хаос здесь длился годами, и все попытки руководства лишить интернат его прозвища – “Ведьмин котел” – оканчивались ничем. Прозвище въелось накрепко, стало водяным знаком. И Луве оно нравилось.

Интернат и был ведьминым котлом. Прозвище честное и слегка бунтарское.

“Вот она я, ведьма!”

Девочкам оно нравилось.

Луве помнил их всех до единой. Сорок две насельницы интерната, побывавшие в нем за семь лет.

Он в последний раз оглядел кабинет.