Однажды я… Рассказы про меня

А у меня карманные раз в год, да и то все по списку.

Поэтому суббота, и мама, и что там… одному черту…

И вот я уже, когда мамы нет рядом, закрываю глаза, хотя мог смотреть без боязни, что буду наказан. Но мама чаще рядом. Жанка в этот момент молчала и вздыхала в унисон с мамой. Ей было можно, да?

– Вот подрастешь…

Не люблю это «вот сделаешь, вот пройдет зима, вот наступит лето…». Это дурацкое «вот»!

Однажды по радио я услышал умный разговор, похожий на жужжание – двое или трое дяденек говорили о структурированном подходе к жизненному циклу и еще о формах существования, и много было разного, но одна фраза запала в душу:

– Любовь – это спасение.

Потом были еще слова, но прежде всего эти вызвали во мне много вопросов. Любовь для меня была скорее чувством из кино, книг, где все приукрашено. К маме… это не любовь, это что-то труднопроизносимое, не придуманное еще человечеством, но приходится говорить это простое короткое «люблю», хотя мама заслуживает большего.

А спасение… от чего? Что она спасает? Кого?

– От одиночества, – разъяснила мама.

 – Ты же любил свою кошку. Она спасала тебя от одиночества.

– Да, я любил Мурку.

Для кошки «люблю» вполне подходило. Но одинок ли я? Вокруг меня всегда кто-то был – и кошка была скорее еще одной заводной «Феррари», чем друг, без которого я бы скуксился в одиночестве. Может быть, для взрослых все немного иначе – они не играют в машинки, и кошка для них тот самый друг. А все остальные – сослуживцы, соседи, постоянно кто-то звонит (и по телефону, и в дверь).

Все равно мне было сложно это понять в полной мере.

Жанка никогда меня всерьез не принимала, а как услышала, что я философствую, так и вовсе засмеяла.

– Он любит пуговицы терять, а я зашивай, да?

Я бы ее никогда не смог заставить это сделать, но мамино «вот сделаешь, тогда» действовало на нее сверхубеждающе.

Это было время не только счастливых суббот. По крайней мере, для Жанки, которая перестала в них участвовать. Тогда она забросила феньки и встречалась с каким-то «м.

ч.» (молодым человеком), который приходил к нам каждый вечер ровно в семь, уводил ее и возвращал в одиннадцать. Мне казалось, что если он и спасает ее от чего-то, то от споров с мамой.

И главное – она изменилась. Стала рассеянной, забыла про свои маленькие, но обязанности – половина плиты (мыть, разумеется) и зеркало (все, все). Перед последним стала проводить куда больше времени, оставляя после себя китайские иероглифы (а как еще можно было это назвать?).