Ночной цирк

– Она само совершенство, – говорит Чандреш, доставая из кармана сигару. – Само совершенство.

– Да, сэр, – откликается Марко позади него. Блокнот в его руках слегка дрожит.

Военная хитрость

Лондон, апрель 1886 г.

– Она слишком хороша, чтобы выступать в толпе, – заявляет Чандреш. – Ей просто необходим собственный шатер. Например, мы можем поставить ряды кресел по кругу, чтобы зрители находились в центре событий.

– Да, сэр, – говорит Марко, ощупывая страницы блокнота, всего минуту назад голубем летавшего в воздухе.

– Да что с тобой такое? – удивляется Чандреш, замечая, что он бледен как полотно.

Они остались на сцене вдвоем, и голос гулко разносится в пустом зале. Мадам Падва успела умыкнуть Селию и теперь засыпает ее вопросами по поводу костюмов и причесок.

– Со мной все в порядке, сэр, – успокаивает его Марко.

– У тебя больной вид, – говорит Чандреш, дымя сигарой. – Отправляйся-ка домой.

Марко бросает на него недоуменный взгляд и пытается возразить:

– Но, сэр, мне еще нужно подготовить бумаги.

– Сделаешь это завтра, время есть. Тетушка Падва и я собираемся пригласить мисс Боуэн к нам на чашку чая, так что условиями нашего договора и подписанием мы займемся позже. А ты пока отдохни, пропусти стаканчик или придумай, как еще взбодриться.

Чандреш делает взмах рукой, отпуская его. В воздухе повисает легкое облако сигарного дыма.

– Если вы настаиваете, сэр.

– Конечно, настаиваю! И избавься от этой толпы за дверью. Нет нужды тратить время на их фраки и цилиндры, раз у нас уже есть кое-что поинтереснее.

К тому же она прехорошенькая, насколько я могу судить. Для некоторых это имеет значение.

– Несомненно, сэр, – соглашается Марко, и его бледность уступает место внезапно вспыхнувшему румянцу. – В таком случае до завтра.

Кивнув на прощание, он разворачивается и уходит в сторону двери, ведущей в фойе.

– Не знал, что тебя так легко смутить, – кричит Чандреш ему вслед, но Марко не оборачивается.

Марко распускает фокусников, вежливо поблагодарив за потраченное время и объяснив, что вакансия, на которую они претендовали, уже занята.

Никто из них не замечает ни его дрожащих рук, ни пальцев, стиснувших перо так, что костяшки побелели. Не замечают они и струйки чернил, стекающей по его ладони, когда перо ломается надвое.

После их ухода Марко собирает вещи и вытирает испачканную чернилами руку о черное пальто. Надвинув на глаза котелок, он покидает театр.