Наследники Византии. Книга третья

«Погас мой свет, и тьмою дух объят

Так, солнце скрыв, луна вершит затменье

И в горьком, роковом оцепененье

Я в смерть уйти от этой смерти рад»[15 - Петрарка]

Был пир. Тысяцких представляли Великому Князю. Василий Иоаннович поглядел на Воронцова, и тут же отвел глаза. Зато старинного приятеля отыскал Севка Юрьин. В новеньком алом кафтане с золотым орлом на груди, в щегольских остроносых сапогах – сотник личной великокняжеской охраны. Приятели обнялись, расцеловались.

– О тебе тут чудные вещи говорят, – засмеялся Всеволод, – не пьешь, постишься, всех чураешься.

Гляди! Люди не любят, когда они черненькие, а ты один бел – белешенек!

Больше и перемолвить не успели. Великий князь вышел на крыльцо и Севка соколом кинулся строить, заушать своих молодцов, а Михаилу следовало отправляться в ратный стан к своей тысяче.

* * *

Добро быстро возвернулось к Воронцову. Уже полгода как служил у него Никитка. И не было более преданного и радетельного холопа, нежели этот безусый парнишка – юноша, у которого и борода-то не хотела расти, и весь он был щуплый, маленький, боязливый.

Зато где оставишь Никиту – там он и будет. Никогда с иными стремянными зубы не скалит, позабыв о хозяйском коне; не приляжет, не передохнет, пока одежда Воронцова не будет вычищена, улажена, пока не проверит пуговицы все, прошивы в сапогах и подошвы. А уж дорогой воронцовский иноходец мог бы Никиту тятею звать, если бы умел говорить.

Никита все еще нес тяжелую епитимью, возложенную на него требовательным иереем Фомой.

Он и сейчас усердно бил поклоны в своем закутке, когда далеко за полночь приехал Воронцов.

В темноте ползли черные тучи, ветер выл и бухал в намет, возвращалась гроза… Воронцов пробыл весь этот вечер у захворавшего сотника. Никита тут же бросился раздевать господина, Михаил Семенович дернул плечом:

– Не надо. Я сам. Иди, коня…

Никитка ломанулся к выходу, и лоб в лоб столкнулся с гостем.

– Вашему дому здорово, чтоб от меня бабы одних девок рожали… Еб… пока отыскал тебя, свет Михайло Семеныч!

Севка улыбался всеми зубами.

Всеволод притащил с собою корчагу самого худого холопского пива, сброженного так, что от одного духа его лошадь копыта отбросит. Налил себе и Воронцову по высокой стопе.

– Давай, Иосиф Целомудренный, приняла бы душа, а брюхо не прогневается!

И саданул полную. Михаил только губы омочил.

– Не… так девок не е-ут.