Первое дело Матильды

«Норберт Кюммерлинг и не подозревает, что это последнее какао в его жизни», – провозглашает гробовой голос за кадром, а в это время господин Кюммерлинг с простодушным выражением лица делает маленький глоток и, поморщившись, зовёт: «Гундула! Мопсик! Вкус у какао какой-то необычный».

«Потому что сегодня я приготовила его с особым чувством!» – заливается из кухни его супруга.

«Ах вот оно что, – говорит Норберт и, сделав ещё глоток, с отвращением кривится. – Нет, серьёзно, мопсик, сливки испортились. Ты опять на срок годности не… – На середине фразы он замолкает и, выпучив глаза и судорожно заглатывая ртом воздух, хватается за шею.

Лицо его искажается, чашка, выскользнув из рук, разбивается на паркете, какао разбрызгивается во все стороны. Норберт Кюммерлинг, хрипя, сползает с кресла и, не издав больше ни звука, остаётся неподвижно лежать на полу.

Госпожа Кюммерлинг заходит в гостиную и, смерив безжизненное тело супруга мрачным взглядом, говорит: «Тридцать лет подряд каждый вечер я подавала тебе это дурацкое какао.

Ты хотя бы раз сказал мне спасибо? Нет. Ты никогда ни за что не благодарил, Норберт. Только брюзжал. И называл меня мопсиком. За это и получил! Так-то!»

Затем она хладнокровно вытирает брызги какао, ненадолго исчезает на кухне, возвращается с полиэтиленовой плёнкой и заворачивает в неё мёртвого супруга.

– Яд в какао. Не так уж и глупо! – выносит вердикт госпожа Цайглер, позволяя себе ещё одну шоколадную конфету с ореховой начинкой. – Эту жену и не обвинишь. Если муж только и делает, что брюзжит, пусть потом не удивляется.

А «мопсик» так вообще ни в какие ворота не лезет.

Иной раз я задаюсь вопросом: откуда у госпожи Цайглер такой живой интерес к жёнам-убийцам? Может, ей нужны идеи или толчок? Будь она моей женой, я бы на всякий случай воздерживалась от любой критики.

Госпожа Цайглер маленькая и сильная, с румяными щеками и причёской, напоминающей корщётку. Она не из тех жён, которые травят своих мужей. Скорее из тех, кто решительно лупит сковородкой.

Вообще-то госпожа Цайглер приходит всего два раза в неделю, чтобы навести в нашем хозяйстве порядок. Но когда папа с мамой в разъездах, она живёт здесь, готовит мне еду и заботится обо мне.

Я уверена, что и сама бы прекрасно с этим справилась, но, к сожалению, мама считает иначе: «Тебе двенадцать, Матильда. Лет через пять – другое дело. Но до тех пор в наше с папой отсутствие госпожа Цайглер будет оставаться на посту. И за это я ей очень благодарна».