Похитители старичков и старушек. Марка сказочника, или Опус, Кропус, Флопус!

Иначе бы человек вообще об этом не говорил – и не вспомнил бы… Я ни на что не надеюсь! Мне и с телевизором хорошо!!! – Семён Семёнович размахнулся, чтобы треснуть кулаком по телевизору, но передумал и опять треснул по письменному столу.

Пёсик Фафик тут же подскочил к нему и протянул что-то завернутое в бумажку.

– Что это? – совершенно спокойно спросил влюблённый.

– Успокаивающая котлетка, – скромно ответил Фафик. – Ещё одна осталась. Я запасливый.

– Спасибо, мой дорогой друг. Не надо. Я уже в себе, – Семён Семёнович выключил телевизор, из которого давно выглядывало совсем не дамское личико, а какой-то бородатый господин с половником в руке.

 – Продолжим расследование. Поскольку несчастных похищенных старичков и старушек заставляют делать школьные уроки по разным предметам, надо проверить самых непроходимых городских двоечников.

– С запахом гуталина, – добавил иногда очень сообразительный Фафик. – Но сначала надо сходить домой пообедать.

Глава пятая,

в которой Семён Семёнович и Пёсик Фафик подключают к операции сенбернара Ионафана, рассуждают о голодной философии и вспоминают свои школьные годы

Неподалёку от своего двора Семён Семёнович и Пёсик Фафик встретили соседского сенбернара Ионафана.

Фафик не удержался и стал делиться с ним новостями, а поэт поспешил домой, к обеденному столу.

Фафик и Ионафан дружили и часто играли в домино. Пёсик довольно долго рассказывал сенбернару об опасном расследовании. Он предложил этому здоровенному псу поучаствовать в деле, потому что сам очень побаивался.

«Если что – зови», – сказал добродушный Ионафан.

Когда Фафик вбежал во двор, возле будки его поджидал Семён Семёнович.

– Друг сердечный Пёсик Фафик, что страшней всего на свете? – спросил он.

– Мрачноватые картины и остаться без обеда, – таким же стихотворным размером, хореем, ответил Фафик (он всё-таки был собакой поэта). – Но давайте всё же прозой… Эти две вещи мне сразу пришли на ум.

Возможно, есть страхи и посильнее, но о них говорить страшно.

– А я вообще боюсь называть любые страхи, и посильнее, и послабее, – поэт достал из кармана тёмные очки и надел на нос. – Мне кажется, что, как только я их назову, они сразу появятся, слова превратятся в настоящие предметы и события.

– Ну, Семён Семёныч, ведь от того, что я сказал «мрачноватые картины» и «остаться без обеда», мрачноватые картины не появились и я не остался без обеда.