Похищение Пуха

– Почему? Есть! Вон один прорывается! – Папа опустил стекло, чтобы рассмотреть получше. Действительно, к Лепоту прорывался маленький толстячок с какой-то бумажкой в руке, которую он держал высоко над головой.

– Для жены! Для жены! Мне не надо, это для жены! – вскрикивал он, круглым животом расталкивая толпу.

С каждой минутой толпа становилась всё больше. Теперь автографы у Лепота брали и те, кто его не читал. Папа Гаврилов услышал, как одна женщина спросила: «А какие песни он поёт?», после чего, не слушая ответ, тоже кинулась за автографом.

Папа не выдержал.

– Надо что-нибудь делать, или мы никогда отсюда не уедем! – заявил он.

Он припарковал машину и стал пробиваться к Роману Лепоту. При этом он тоже кричал «Для жены, для жены» и размахивал над головой салфеткой для автомобильных стёкол. Лепот ещё издали усмотрел, что это салфетка.

– Мужчина, на салфетках не расписываюсь! Буквы расплываются! – строго произнёс он, но тотчас на лице его мелькнуло запоздалое узнавание, и он бросился обнимать папу Гаврилова.

– Знаете, это тоже писатель! – объяснил он огромной краснолицей даме, с негодованием уставившейся на Николая.

– И что он там пишет, этот ваш писатель? – раздражённо спросила дама.

– Книжки. Замечательные добрые книжки! – сказал Лепот с некоторой заминкой, из которой Гаврилов безошибочно вывел, что его книг Роман Лепот не читал и даже ни одного названия не помнит.

– Нам других писателей не надо!.. Ладно, так и быть, можете тоже расписаться у меня на спине! – разрешила огромная дама, поворачиваясь к папе широкой, как диван, спиной.

При этом стало видно, что на лопатках у неё татуировки в форме крошечных крылышек.

– Я неграмотный. Лучше я просто поставлю крестик! – сказал папа Гаврилов и, забрав маркер, поставил рядом с размашистой подписью Лепота маленький крестик.

После этого он решительно подхватил Лепота под руку и потащил его к автобусу. Роман Лепот, уставший от автографов, радостно позволял себя тащить.

При этом он раскланивался, прижимал ладонь к груди и всячески показывал поклонницам, что вот – меня утаскивают насильно, а так я весь ваш.

– Романчик! Я люблю тебя! Ты сделал мою жизнь, Ромашечка! – крикнула какая-то девушка.

Лепот посмотрел на неё с некоторой тревогой, но девушка была с мамой, крепко держащей её за руку. Успокоившись, писатель благосклонно помахал девушке рукой.

– Тебя называют «Романчик» и «Ромашечка»? – удивился папа Гаврилов.