Смертельно безмолвна

Я наклоняю голову, смотрю на девушку и понимаю, что она поломана. Ее надо починить. Надо забрать ее боль, отнять ужас, стыд. Я могу это сделать. Но хочу ли я? Нужно ли это?

Неважно. Мои способности никогда не спрашивают разрешения. В какой-то момент я просто перестаю себя контролировать и становлюсь совершенно другим человеком.

– Ты плачешь. Я могу это исправить. – Делаю шаг вперед, внизу волны врезаются в скалы с оглушающим грохотом. – Тебе не будет больно, я обещаю.

Но ей будет больно, и еще много-много раз, потому что она вновь вернется к тому кретину, что ударил ее, или найдет нового.

Она не умеет иначе. Она не вынесет урок, если я избавлю ее от стыда, заберу ненависть, сделаю жизнь проще, но жизнь этого не любит – не любит быть простой, она ударит вновь, и гораздо сильнее.

Темноволосая девушка дергается, когда я подхожу совсем близко. Но я не отступаю. Изучаю пристальным взглядом полопавшиеся сосуды в ее глазах, эти тоненькие нити, что тянутся вокруг радужки воспаленной паутиной. Изучаю отпечаток его руки.

Да, видно даже слишком отчетливо – грубые, толстые полосы на щеке и подбородке.

– Тише, – убаюкиваю я, – тебе станет легче, я лишь прикоснусь рукой.

Я должна, меня тянет зависимость, доза. Воздух застревает в горле, и я понимаю, что смогу дышать только тогда, когда выполню предназначение, сделаю ее жизнь лучше.

Тиш-ш-ше.

Я прикладываю ладонь к груди девушки, и волна боли врезается в меня. Спина выгибается, рот распахивается в немом крике. Я смотрю в небо и чувствую, как сквозь меня проносится поток невыносимой боли, унижения и стыда.

Колени подгибаются, но я стою, даже когда ощущаю слезы на щеках, когда хочу сорвать с себя кожу, потому что считаю ее грязной. Тиканье часов, ее жизненных часов, вопит в моей голове. Каждая упавшая слеза, каждый удар, каждый вдох…

Как всегда, все заканчивается слишком резко.

Я отлетаю в сторону, прижав к груди руку, а незнакомка валится на колени.

Теперь ей будет лучше. А вот меня охватывает невообразимая боль.

Я встряхиваю волосами, зажмуриваюсь, но боль не проходит. Я ощущаю себя гнилой.

Она была гнилой, эта девушка, я ее починила.

– Ненавижу, – шепчу я и, хромая, отхожу.

Это мой утес. Мой! Здесь никого не должно быть. Слезы градом катятся по щекам, а на голову падают огромные дождевые капли. Я плетусь домой, прижимая к себе руки, но становится только хуже. Я вижу, как эта девушка плачет у себя дома, как ее прижимают к стене мужчины – всегда с разными лицами.