Почти инопланетянка

21 января (и следующие дни), 5 лет назад

Я помню, что в тот день, когда я узнала, что больше никогда не увижу своего папу, было бесконечно холодно. Холод пробирал буквально до костей. И всё происходило очень быстро. Как обычно, папа ушёл утром, а вечером он был уже не с нами. Умер. Эмболия лёгочной артерии. А ведь папа не курил, и со здоровьем у него было всё в порядке. Врачи не знают, почему это произошло. Это просто… случилось.

Мне было больно. Ужасно больно. Я не помню, сказала ли я в тот день ему «до свидания».

Я даже не помню, сказала ли я ему, что я его люблю. Ничего не помню. Кроме того, что моё сердце разбилось на миллион осколков.

Но в тот момент я толком не поняла, что случилось. У меня ещё никто из знакомых не умирал, и я не знала, что такое смерть. Мой дедушка Лафламм умер до моего рождения. Я знала, что он был, и хотела бы с ним познакомиться, но никого ещё, скажем так, не теряла сама.

Я тогда спросила маму, куда именно ушёл папа. А мама сказала, что не знает.

Наверно, она единственная мама на свете, которая дала своей девятилетней дочери такой развёрнутый ответ. Она объяснила, что на этот счёт имеется много предположений, но ни одно из них не доказано. Что никто не знает, что такое смерть, и что она сама не знает, во что надо верить: в загробную жизнь? В переселение душ? Во что-то ещё?

Она заплакала, рассказав мне это, а у меня пошла носом кровь. Мне велели запрокинуть голову назад (это не самый лучший способ: в школе учили, что голову надо держать прямо, но мама ходила на курсы первой помощи, где учат по-другому), и мама начала мне рассказывать про рай, добавив, что они с папой в это никогда не верили.

Затем были похороны, поминки, соболезнования, завещание.

Мама словно превратилась в зомби.

К нам приехала пожить бабушка Шарбоно, мамина мама, и то, что было дальше, я тоже помню не очень отчётливо.

Сначала мне было очень больно, но в итоге я привыкла. И согласилась с тем, что папа никогда больше не вернётся.

Никогда.

Но моя мама с этим не смирилась. С ней всегда очень тяжело говорить о папе. Иногда у меня возникает впечатление, что она успокоилась, и я заговариваю с ней об отце, но у неё немедленно краснеет шея и на глазах появляются слёзы. За столько лет я уже поняла, что, если у мамы покраснела шея, мне немедленно надо поменять тему разговора, чтобы она не заплакала. Ну, у меня есть свои методы. Чаще всего я пытаюсь её рассмешить.