Я говорил, что скучал по тебе?

Художник сказал, что голубка символизирует новое начало, ну, там Ной с его ковчегом и все такое. Я не слишком религиозна, однако новое начало мне пришлось по душе. В тот день я окончательно перестала ждать Тайлера, и слова «No te rindas» – «Не сдавайся!» – навсегда исчезли. Я прячу руку и закусываю губу, чувствуя себя виноватой, что уничтожила девиз, согласно которому мы прожили наше лето. Тайлер тяжело вздыхает, понурив голову.

– Ты на меня злишься, – говорит он.

– Ты удивлен?

Он медленно поднимает голову и ловит мой взгляд.

– Я не знал, как ты к этому отнесешься. Но почему-то думал…

– Что я обрадуюсь? – перебиваю я. Как ни странно, я почти спокойна. Хотя мы оба говорим негромко и мягко, атмосфера постепенно накаляется. – Что я буду ждать тебя целый год?

– Наверное, да… Я думал, ты поймешь, – еще тише произносит он и вновь тяжело вздыхает.

Я долго молчу, пытаясь привести в порядок спутанные мысли, затем набираю воздуха и начинаю объяснять:

– Сначала так и было. Я поняла, что на тебя слишком много всего навалилось.

Твой отец, наши родители… мы.

Я запинаюсь на последнем слове, отвожу взгляд от Тайлера и снова смотрю на знак, сжимая в руке бутылку с водой.

– Ты никогда не задумывался, что мне тоже было нелегко? Ты сбежал, как последний трус, оставил меня разгребать дерьмо. Я смогла уехать в Чикаго только в сентябре, мне пришлось сидеть в городе два месяца. Отец не пускал меня на порог и не разговаривал со мной, только угрожал, что не будет оплачивать учебу. Элла не могла смотреть мне в глаза, и ты вообразить не можешь, что вытворял Джейми.

Ты, мать твою, даже не представляешь себе, какая он сволочь, ведь тебя здесь не было. Он ненавидит нас обоих. И кстати, весь город о нас знает. Люди шепчутся у меня за спиной и смотрят, как на последнюю шлюху. Ты ничего не знаешь, потому что сбежал. А я осталась. Одна. Я так хотела услышать твой голос, мне так нужно было, чтобы ты просто сказал: «Все будет хорошо», а ты ни разу даже на звонок не ответил.

Тайлер молчит, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Я тяжело дышу, у меня горят щеки. «Не плакать! – повторяю я как молитву. – Не плакать, не плакать, не плакать!»

Как я его ненавижу! И я не заплачу.

– Я не знаю, что тебе на это сказать, – тихо, почти шепотом говорит он. Его голос предательски дрожит.

– Для начала мог бы извиниться.

Взгляд исподлобья. В глазах – тревога и боль. Лоб пересекает глубокая морщина. Тайлер поворачивается и кладет руку мне на колено:

– Извини.