Сердца наши золотые, инкрустированные бриллиантами

Слыша по ночам, как движутся недовольные тяжелые машины, вдыхая добиравшийся до меня сквозь открытые окна запах их горячих тел, я в страхе прижимался к потной женской спине, к зазубренным страхам позвоночника, надеясь, что жизнетворная ее суть спасет меня от этих невозмутимых убийц, скроет от них, позволит им миновать меня, не поглощая. На следующее утро, выходя из дома, я с опаской оглядывался по сторонам, недоумевая, смогу ли придти в нужное мне место вовремя, сохранились ли еще прежними названия улиц и сами они, стоят ли еще дома, мимо которых мне нравилось шествовать во время своих блаженных блужданий.

Совершая звонки своим знакомым, много лет проживавшим в неизменности расположения регулярно посещаемых мной квартир, я уточнял адреса, я осведомлялся, все ли осталось на своих местах, выспрашивал самый безопасный маршрут, боясь встречи, отбившей бы у меня страсть к поэзии. Каждый, у кого от звука ругательства расползаются по коже темные пятна, должен быть осмотрительным в выборе улиц, встречающихся во время его прогулки, учитывать их названия и то, каким цветом и шрифтом выведены номера на домах, время постройки самих зданий и как давно производился их ремонт. Во все времена в городе оставались места прочные и неподвижные. Мало что могло затронуть центральные районы, что сам я связывал с наличием зданий, принадлежащих великой неподвижности власти. Тысячи лет городом правили одни и те же существа, лишь менявшие обличья и тела, все вокруг них каменело, лишалось плоти, переставало пульсировать и притворяться живым, обретало кричащую неповоротливость, извращенную незыблемость, становилось неизбывным и вечным. Утвердившись, оно выпускало каменные корни и мне, принимавшему головную боль от близости чего-либо, чему было больше ста лет, такие улицы были противопоказаны. В обычные дни, перед выходом из квартиры, я внимательно просматривал измененные карты. Посреди ночи я поднимался от своей женщины, тихо, стараясь не разбудить ее, шел в соседнюю комнату по холодному полу, моргая от призрачного света сытых уличных фонарей, садился на выцветшую обивку старого скрипучего стула, усердно потрепанного тремя поколениями кошек, включал ноутбук и долго сидел, глядя то на его экран, то на открытую балконную дверь, за которой металась изувеченная тяжелыми, гулкими, хлестким ударами музыки тишина. С резким воем появлялся на улице автомобиль и я замирал, задерживал дыхание, закрывал глаза, готовый внимать страдающему покою.