Сердца наши золотые, инкрустированные бриллиантами

Взглянув на свою разорванную одежду, она подошла к юбке, брезгливо дотронулась до нее большим пальцем левой ноги и задумчиво обыскала взором ведущую из квартиры дверь, выловив все ее сонные замки, девственные щеколды и вялые цепочки. И было у меня только желание схватить девушку, вытолкнуть в подъезд, выгнать на улицу и смотреть, наблюдать за ее щекотливым унижением посреди высушенных асфальтом болот, затянутых в бетон рек, скрытых в страстных его подземельях, созерцать ее, рыдающую, нагую, безликую, бредущую по улицам под взглядами ленивых прохожих, под их страстными насмешками, удаляемую молчаливыми полицейскими для обвинения в оскорблениях, какие, к моему удивлению, только и могло произвести ее обнаженное тело.

Приготовившись, я приподнялся, схватился за податливый валик, оставивший на память о произошедшем пару длинных светлых волос, но тут мой брат вернулся, швырнул ей мои старые футболку и джинсы, занял позицию возле двери, сложил на груди окольцованные шрамами руки, втянул в глаза свои все брезгливое презрение на несколько кварталов вокруг.

Раньше, чем я успел воспротивиться его поспешности и сообщить ему о новых своих замыслах, она натянула ту одежду, бросилась к двери, открытой братом и выпрыгнула из квартиры, оставляя за собой золотистый и медный лязг.

Выдохнув, я снова упал на диван, расслабляясь и вытирая пот, чувствуя себя солдатом, сбежавшим из плена и мечтающим снова вернуться на фронт и все это осталось приятными воспоминаниями для меня, ибо не может быть иным день, когда мужчина впервые увидел нагую женщину

На перекрестке улиц Янтарной и Можжевельников я выбрался из машины, ударившись рукой о дверь, я махнул в окно рукой, надеясь не увидеть рыжеволосого истончителя следующие несколько месяцев, я споткнулся о бордюр, больно ударившись пальцами и оставив еще одну царапину на правой туфле, но подобные мелкие неприятности всегда происходили со мной на этом пустынном, спокойном перекрестке, мстившим мне за нанесенное ему оскорбление, исторгнутое мной в возрасте пяти лет, когда на этом самом месте девочка отказалась меня поцеловать.

Испытывая извращенное влечение, я не избегал этого места, а нередко и сам называл его в качестве пригодного для встречи.