Сердца наши золотые, инкрустированные бриллиантами

Каким бы желанным ни был дар, как близко бы он ни оказался ко мне, я считал ниже своего достоинства подбирать упавшее. Делая вид, что его не существует, я проходил мимо и старался не выходить на улицу, когда над городом появлялись грузовые самолеты.

Замерев, словно матрос при виде кистеперой рыбы, подняв голову к небу, сняв солнцезащитные очки, я наблюдал за чудовищной машиной, ожидая, что в задней ее части опустится пандус, раскрывая уродливый анус или же откроются люки вдоль всего ее фюзеляжа, но она, должно быть, делала пробный круг или же направлялась к другому району и вскоре исчезла за темными крышами домов.

Вздох мой был стенанием выжившего после бомбардировки. Чувствуя в воздухе гнилостный запах отработанного топлива, я продолжил свое путешествие, обретавшее для меня черты совершаемого похотливым пилигримом странствия.

С левой стороны ко мне застенчиво подбирались ровные, гладкие, медленно поднимающиеся, карабкающиеся на выгодную высоту, лишенные иных украшений, кроме многослойных рекламных плакатов дома и по их присутствию я понимал, что приближаюсь к новым районам города, наименее приятным моим придонным вожделениям.

В тот год мой возраст был четным, отчего всегда становится немного острее мое зрение, но чаще болит голова, тяжелее читать поэзию и труднее скрывать свои отвращение и презрение. Единственным преимуществом становится для меня увеличение мужской силы. Соприкасаясь со мной бокалами во время празднования моего прошлого дня рождения, Снежана, опустив голову и глядя на свое влагалище, пожелала ему удачи в том, чтобы пережить следующий год и с честью вытерпеть все испытания.

Выбравшись на перекресток, я с удивлением обнаружил, что нахожусь не там, где должен был оказаться, согласно собственным расчетам. Площадь, разлегшаяся передо мной, имела все основания проявиться здесь, отзываясь во мне пузырящимися гнилостными воспоминаниями. Именно здесь я во второй раз встретил Снежану.

Приспособление для обездвиживания публично наказываемых пустовало сейчас, а тогда она была удерживаема им, нагая и подставленная всему миру.

В прозрачной пластиковой будке рядом с ней скучал сонный полицейский. Воскресный полдень, расползшийся над миром голодной амебой, оторопело неподвижный, окоченевший, томительно доведенный до неистовства узловатым цикадным зноем, кружащийся, неустойчивый, коматозный, плывущий сквозь небо неровным маревом, прогнал жителей из гиблого города, установив над ним свою власть.