Не принятые миром

Отто сел, и они сидели и смотрели друг на друга довольно долго, и подсев поближе к брату, Отто также продолжал смотреть. И чуть позже произнес:

– Оставь эту затею, Хайц. Я знаю, что еще месяц назад мы все жили этой идеей. Но сейчас мы относительно неплохо живем и согласись, даже если мы устроим этот прием, ничего уже не будет лучше. К тому же отец нас за это точно не похвалит, даже будучи на том свете. – Хайц выдохнул и приказал принести ему коньяк. Отто был в чем-то прав. Они живут и так неплохо.

– Рвение и силы есть только у тебя в силу своей взрослости и наблюдения за всем, что происходило в то время, хотел отомстить матери.

Ты за свою двадцатишестилетнюю жизнь многое успел увидеть и понять, в отличие от нас.

– Я не могу… – медленно произнес Хайц. Он и так ждал много лет, копившаяся в нем ненависть уже начала переливаться через край, – вы были маленькими, чтобы понимать всю боль отца и то, как ему приходилось после ухода из семьи, – мужчина откинулся на спинку стула.

– Все равно, Хайц, – заглянув в глаза брата, Отто умел успокаивать именно так.

 – Давай сделаем это тогда, когда Вольфганг будет чуть повзрослее и когда ему не придется объяснять, что мир не только в книжках, когда мы станем по-настоящему приняты в высших кругах, когда мы докажем, что не только по крови можно заслужить уважение. Когда мы станем выше, богаче, достойнее, чем семья матери, и тогда нам и преклоняться перед всей верхушкой. В надежде быть принятыми.

Братья переглянулись, Хайц улыбнулся и, потрепав Отто по голове, встав, согласился с ним.

Голова была забита совсем другим. Отто прав: если он будет сейчас только и делать, что трать силы на мысли, от него уйдут сделки и реальная прибыль.

Он накинул пальто и отправился на конную прогулку. Нужно подумать, как обернуть ситуацию в свою пользу. Действовать опрометчиво нельзя, к тому же до матери наверняка дошли слухи о ее сыновьях. Которые встали на ноги; наверное, она второй раз вышла замуж, и уже у них имеются сводные братья или сестры в браке.

Он думал об этом все время, пока длилась прогулка. Он любил прогулки в одиночестве и тишине. Вдыхая холодный воздух, он смотрел на то, как низко плывут облака и колосится трава, выросшая за это лето. И ветер, что гулял среди деревьев, когда в лесу, шевеля верхушки сосен и елей, а кедры, что своей высотой закрывают небо, шепчут твою судьбу. За многое Хайц любил лес, за то, что в тишине деревьев ты начинаешь слышать себя и душу.