Цвет боли: латекс

Ларс вспомнил, что у него есть текст, написанный рукой Густава, это какая-то анкета, где буквы печатные, а заявление от руки…

Секретарь нашла нужную бумагу быстро и принесла вместе с большой чашкой кофе и полным кофейником.

Поблагодарив, Ларс с трудом дождался, когда она выйдет, чтобы открыть папку и сравнить почерк с почерком из тетради.

Сомнений не было – одна и та же рука.

Но это все равно ничего не значило, возможно, Густав просто переписывал чей-то текст или все же пытался сочинять. А придумано хорошо…

В детстве я мечтал о мире, где людям разрешено улыбаться.

Я знал, что такой мир существует, в нем жили некоторые мои товарищи по школе, в таком мире жили те, кто приезжал в Дундрет кататься на лыжах по склонам. Я лгу, никаких товарищей у меня в школе не было, просто не могло быть. С тех пор как мама снова вышла замуж и мы переехали в Галливаре, ни у кого из нас больше не было друзей – ни у меня, ни у Йена, ни у Сары… Потому что друзья это те, с кем ты общаешься не только на уроках, но и после них, с кем ходишь в кино или на лыжах, смотришь телевизор или играешь в компьютерные игры.

У нас с братом и сестрой таких возможностей не было. В доме не только компьютера, но и телевизора не имелось! Стиг Ольстен считал телевидение порождением Дьявола, журналов или газет отчим не выписывал, по радио слушал только религиозные программы.

Мы и до второго маминого замужества жили странно, отца я помню плохо, он умер, когда мне едва исполнилось пять, к тому же вечно отсутствовал дома – занимался охотой далеко на севере.

Когда после особо долгой отлучки отец вернулся домой едва живым, мама ругалась, что он вовсе не на охоте пострадал, а из-за своего неуемного волокитства. Думаю, так и было, его просто избили до полусмерти из-за очередной совращенной девчонки, люди на севере суровы и меньше полагаются на правосудие, чем на собственные кулаки.

Отец несколько месяцев кашлял кровью, а однажды не проснулся.

Маму поддержала коммуна, а еще больше церковная община. Вот тогда и началась наша новая жизнь, которая с каждым днем становилась все более мрачной.

Следующие пару лет мы без конца молились о прощении, в том числе нашего беспутного, как говорила мама, отца. Я не понимал, почему нужно молиться о нем, если отец виноват, то пусть сам и расплачивается. Но мама твердила, что без наших молитв душа отца непременно попадет в ад.

– А если мы будем молиться, то в рай?

– Нет, конечно, нет! Никакими мольбами его душа в раю не окажется.