С пианино за плечами

Болди уж точно не мог ни на что рассчитывать: занять определённое общественное положение, не имея шерсти, просто невозможно. К счастью, его это не огорчало. Он бредил идеей отправиться в путешествие и уверял, что в конце концов обязательно найдёт клад.

Оставались мы с Терри. Однажды, когда я был ещё мышонком, в нашем доме появилось пианино (скорее как дань прогрессу, нежели как музыкальный инструмент), и с тех пор я не мог думать ни о чём другом. Я начал играть. И, говоря откровенно, это единственное, чем я хотел бы заниматься в жизни.

Ну, или, на худой конец, делать то, что не помешало бы мне посвящать музыке достаточное количество времени. Итак, на мой взгляд, выбор был очевиден.

Но родители рассудили иначе. Определив для себя, что БЕЛЫЙ Мыш – «проклятье, а не благословение», они возложили прославление рода Разерфордов на меня. И велели заканчивать со своими «музыкальными глупостями». Болди разрешили делать что ему вздумается, а Терри посоветовали выбрать для себя какое-нибудь спокойное и достойное Мыша дело, принимать участие в семейных советах и, для его же блага, привлекать к себе как можно меньше внимания.

Я был удивлён и расстроен, Терри – глубоко оскорблён. До этого момента он не придавал особенного значения цвету своей шерсти и надеялся, что его сумеют оценить по достоинству. Болди на следующий же день собрался в дорогу. Подпоясав любимое пальто из стриженой шерсти енота (он утверждал, что в дороге оно незаменимо: тёплое, что для Болди действительно немаловажно, и в нём можно легко прикинуться терьером, хотя ума не приложу, где он встречал такого терьера), он на прощанье сказал, что его отъезд согласуется с интересами семьи.

Найти клад – не худший способ раздобыть денег на восстановление имения.

Терри начал избегать всех, кроме Старшего Мыша – самого старого представителя рода Разерфордов, который как-то совершенно отдельно (так, что о его присутствии часто вообще забывали) жил в мансарде.

Поймите, дело не в самолюбии. Просто весь мир Терри перевернулся с ног на голову.

Он никогда не видел себя вдали от дома, все его планы и надежды были связаны с местом, где он родился.

Он обдумывал создавшееся положение неделю, а потом ушёл, оставив для меня записку, где говорил, что отправился попытать счастья и, если оно ему улыбнётся, вернётся таким же серым, как я. А ещё просил передать родителям: пусть не поминают его лихом, сейчас он бредёт по грязной, раскисшей от дождей дороге и она уже сделала его не таким белым, как прежде.