Исцелённая любовью, или Сказание о королеве Лайле и бедном рыцаре

Не хочу ловить на себе взгляды, полные жалости и скрытого или откровенного превосходства здорового человека над больным.

Сегодня Эви в порядке исключения не спорит со мной. Нас ждёт суматошный и утомительный день, и терять время зря не хочется ни мне, ни сестре.

Утренние лихорадочные сборы, новый наряд, запах не по сезону роскошной еды и даже всегда богато украшенный гобеленами тронный зал – всё это бесконечно нервирует меня. Бормотание Николаса успокаивает, как и простые чётки, которые я бездумно перебираю.

– О, ты здесь!

Мы оборачиваемся на крик вместе. Чувства Николаса так сильны и так противоречивы, что я едва не задыхаюсь из-за них. Но любой мужчина имеет полное право застыть столбом, пронзённый вожделением и сожалением, глядя на такую женщину, как моя сестра, и понимая, что предназначена она не ему.

Эви поражает своим видом. Но не платьем, нет. Она одета скорее скромно в тёмно-зелёную шерсть и шёлк цвета мяты. На голой шее нет украшений, драгоценности вплетёны в косу.

Её красота не в наряде, а в глазах, улыбке, в энергии, которая бьёт ключом и затапливает весь зал искрящимся и бурным потоком.

Невольно я улыбаюсь.

– Пойдём скорей! – Эви подбегает ко мне, не обращая ни малейшего внимания на Николаса. – Кэсси, поторапливайся! Вези хозяйку, поехали встречать гостей.

Мои возражения не принимаются. Кэсси стучит глиняными пятками по каменному полу, одно из колёс кресла едва слышно скрипит. В коридоре сестра заботливо завязывает на моей шее пушистый шарф, поправляет закрывающую тело меховую накидку и принимает шубку из рук служанки.

И вот уже мы при всём параде оказываемся в центральной части галереи замка.

Гости на подходе. Внутренний двор пока пуст, но я слышу шум копыт, бряцание оружия, переговоры стражников. В стылом воздухе пронзительно звучит рожок сигнальщика.

– Ты не замёрзла? – спрашивает Эви. – Руки все белые, лицо тоже.

Она касается моего лба горячей ладонью, хмурится. Иногда сестра забывает, что я младше всего на три года, а не двадцать, и начинает играть в заботливую мать.

Чтобы избавиться от чрезмерной опёки, я честно признаюсь:

– От волнения я, кажется, сейчас дотла сгорю. И кресло наконец-то тоже.

Её звонкий смех эхом отражается от стен каменного колодца, когда из арки, расположенной как раз напротив нас, появляется конный отряд. В нём человек двадцать, не меньше, и сначала я теряюсь, не зная, на кого смотреть.