Исповедь на подоконнике

– Господи, Есенин, в кого ты такой дурачок? Я попрошу Витю донести их до «Улицы», поехали назад.

Есенин стыдливо спустился вниз, потирая рукав. Неприятно, что заставил друга тащиться в такую даль, а еще неприятно, что его всегда выставляют дураком или просто легкомысленным. Ваня сложил руки на груди и молча уставился в стену, поджав брови.

«Почему они так со мной? Я же все делаю, чтоб меня любили», – думал он, слушая рокот колес и возмущенные вздохи Булгакова.

Витя, смеясь, передал документы, и все повторилось заново: поезд, вздохи и ужасные мысли, что, может быть, его никто и не любит в этом мире.

– Саш, вы меня любите хоть немного? – пропустил пару кашлей Ваня, не смотря в сторону друга.

– Мы тебя обожаем.

«Однажды я должен был понять, что все меня обожают, но никто не любит», – пронеслось в голове парня, из-за чего тот сильно напрягся.

– А что?

– Ничего. Просто спросил. – усмехнулся Ваня горькой и тяжелой ухмылкой.

И снова Булгаков и Есенин стояли напротив деревянных дверей бара, первый снова убеждал второго заготовить бумаги, молча стоять и ждать возвращения товарища.

У Хеттского не было сил пререкаться, слишком сильно глубокие мысли лишили желания вообще что-то говорить. Да, в принципе, сейчас-то их и не было в голове – они прятались в груди комком тревоги, растворяющимся так же быстро, как и появившимся. И через две минуты Есенин снова улыбался, стучал ногой по асфальту и курил сигарету. Булгаков коснулся его плеча, указал в сторону дверей, а Ване и объяснять не нужно: спокойно пошел внутрь.

Не прошло и пяти минут, как Хеттский вышел, вытягивая из пачки новую сигарету. Саша поджал брови и подошел к беспечному товарищу.

– Ты так быстро?

– Меня не взяли.

– Странно… У нас еще четыре бара, погнали.

Ваня, легко подпрыгивая, пошел следом, наступая на лужи полной ногой, заставляя воду заливаться в кроссовки.

И снова такой же итог: Саша поговорил с кем нужно, расхвалил своего товарища, а тот вышел через несколько минут, закуривая новую табачную палочку.

Булгаков не понимал, что он делает не так, и винил в первую очередь себя: Есенин-то не глупый, выкручиваться и говорить умеет.

– Вань, в следующем план такой, максимально неприятный. – Булгаков поморщился, доставая из кошелька купюры и засовывая в руку товарищу. – Ты понимаешь, что делать, если что-то пойдет не так во время собеседования. Тьфу ты, стыдно самому… – Саша уткнулся лицом в руку.