Собрание сочинений. Арфа и бокс. Рассказы

А Митя смотрел из своей кроватки на прекрасное варенье, ему вдруг захотелось чайку, и он вслух вздохнул:

– Эх, папаша, мамаша, – сказал он, – дали бы и мне чайку с вареньицем, ей-богу, очень хочется…

Он тут же испугался, что теперь ему и впредь придется шевелить языком, если родители услышали, но опять вслух сказал:

– Фу-ты, черт!..

Родители моментально повернули к нему головы. Надо себе представить, как они удивились! Мама выронила чашку с чаем, и чашка разбилась вдребезги. А папа бросился вон из комнаты и долго стоял на лестничной площадке, ничего не понимая.

Он никак не мог вернуться в комнату от перенесенного удивления и страха. В конце концов он вернулся на цыпочках.

Родители подошли к Митиной кровати, а сын, не будь дурак, притворился спящим. Чтобы не подумали, чего доброго, будто именно он произнес эти четкие слова.

Родители только пожали плечами, посмотрели друг другу в глаза и моргнули по нескольку раз. Они решили, что им показалось.

Дальше самое интересное! Папа с мамой куда-то вышли, а их сын Митя встал в своей кроватке, попрыгал на подушке, сделал стойку на руках.

Он был на редкость здоровый, откормленный, крепкий ребенок.

Он вылез из кровати, пошел в другую комнату, снял трубку телефона, набрал номер и сказал:

– Алло! Как поживаешь, старик?

Писклявый голос ему ответил:

– Твоими молитвами, старик.

– Одними молитвами не проживешь, – сказал Митя.

– Боюсь сорваться, – сказал писклявый голос.

– А я уже сорвался, – сказал Митя.

– Да ну! – испуганно сказал писклявый голос.

– Но все пронесло, – сказал Митя.

– А я еще ни разу не срывался, – сказал писклявый голос.

– У тебя еще все впереди, – сказал Митя.

– Намного ли ты старше? – сказал обиженно писклявый голос.

– На два года, Василий, – сказал Митя.

– Можно подумать, что лет на двадцать, – сказал Василий.

– Твои допотопные не скоро явятся? – спросил Митя.

– Опасно, – сказал Василий.

– Ну, будь здоров, старик!

Митя так рассуждал: «Если я буду ходить при родителях, мне, чего доброго, придется самому на горшок ходить, мыть руки, еще, чего доброго, посуду мыть заставят, а то и того хуже, за чем-нибудь пошлют, – нет, лучше я все-таки полежу, не стоит этого делать.

Раз никто не знает, что я ходить умею. А если они меня будут ставить на ноги – я буду падать. Никто никогда в жизни не догадается, что я давно могу не только ходить, но и бегать».

Он вышел на балкон и стал смотреть на улицу.