Солнечная тропа

Давай мы тебя будем величать Запечной Пилой. Не обидишься?

Пила немного поразмыслил.

– Слушай, Кадило, отчего ты ко мне без конца цепляешься? Чем я тебе не угодил? – спросил он вдруг мирным, почти дружеским тоном.

– Не угодил? Да как ты мог такое подумать? – загорячился Кадило. – Я же люблю тебя, Пила! Как я буду жить, когда ты нас покинешь? Нет, без тебя я здесь не останусь. Возьми меня с собой, Пила, я тебе пригожусь!

– На что ты мне пригодишься? – с презрением ответил тот. – Кадилом дымить?

Кадило скорбно поглядел на него:

– Э-эх, предательская ты Пила!.

– Оставь его в покое, – в другой раз осадил Кадилу Толмач, – этак до утра в своей любви не объяснишься. Вон Лёнька, чай, думает, что мы ради ваших петушиных боёв только и собираемся. Как тебе, Лёня, это безобразие нравится?

– Очень нравится, – признался мальчик, и все засмеялись.

– А ещё что-нибудь нравится?

– Ещё дом нравится.

Он уже успел между делом осмотреть горенку, где они сидели. В ней всё было просто, слишком просто даже для деревенского уклада. Лавки, стол и лежанка – немудрёная мебель этого жилища – были вытесаны грубо, как будто в спешке. Оконца по малости своей обходились без крестовины. В углу стояла печь, узенькая, словно сложенная для забавы. Украшали комнату пучки сухой травы и связки кореньев, щедро развешанные на стенах и низком потолке. В доме не пахло человеческим жильём, но не замечалось и признаков запустения – сырости, паутины и пыли.

– В этом доме мой хозяин четырнадцать лет прожил, а строил себе времянку, – сказал Лёньке Толмач. – Потом часто смеялся, что нет на свете ничего постоянней, чем временное…

– А где этот хозяин?

– Умер, – как будто через силу проговорил Толмач. – Уже пять лет тому.

– И никто здесь не живёт?

– Нет, он один был, семьёй так и не обзавёлся, – с грустью и сожалением ответил домовой, – и не передал никому своего дела.

– Расскажи ему про Егора, Толмач, – внезапно нарушил молчание Выжитень, и его голос прозвучал как отдаленный раскат грома.

– Расскажи, расскажи, – поддержал Кадило без обычного озорства, но Толмач отчего-то медлил.

…Жизнь Егора Сеничева пронеслась перед ним как порыв весеннего ветра, дохнувшего свежестью и умчавшегося куда-то вдаль. Толмач знал эту неспокойную жизнь от начала до конца и хранил в памяти как бесценный клад.