Солнышкин плывёт в Антарктиду

– Не знаю, – опять рассердился Солнышкин, – но зато по твоей милости я наговорил только что Пионерчикову немало гадостей.

– Каких ещё гадостей? – удивился Перчиков.

– Тех самых, которые вдолбил мне в голову твой магнитофон!

– Ну, это ты поосторожней! – воскликнул Перчиков. Обижать такой замечательный аппарат он не мог позволить даже Солнышкину – Я могу при свидетелях доказать, что это клевета.

– Пожалуйста, – сказал Солнышкин.

– Пожалуйста! – крикнул Перчиков.

И вся компания отправилась к месту происшествия.

Едва с магнитофонной ленты прозвучало «гуд монинг», Перчиков победоносно взглянул на друзей. Но когда магнитофон повторил весь вчерашний разговор капитана со штурманом, Перчиков виновато оглянулся, сдвинул на лоб беретик и притих.

– А что, – спросил Борщик, – Пионерчиков и вправду лаял?

– Это его дело, – грустно ответил Перчиков. – А вот то, что мои затеи дважды за один вечер погорели, как у Борщика макароны, это точно.

Борщик заёрзал на месте, но промолчал.

А радист выложил друзьям историю с сигналами внеземной цивилизации.

– Да, с магнитофоном, конечно, вышел цирковой номер! – заметил Бурун. Ему приятно было вспомнить о цирке. – А насчёт цивилизации ещё ничего не известно. Сегодня слушали радио? Летающие тарелки объявились.

– Где? – краснея, спросил Перчиков. Самолюбие радиста было задето. Он снова пропустил важное сообщение!

– А в Америке, – сказал боцман. – И в океане.

– Ерунда! – сказал Борщик. – Ерунда! Рыбы летают – это ещё можно понять.

 – И он потёр синяк под глазом. – А тарелки? Ерунда! Не видел!

Однако весь этот разговор был утром. А вечером произошла история, которая заставила кока Борщика в корне изменить свою точку зрения.

Летающие тарелки кока Борщика

Конечно, все помнят, как разжалованный артельщик, на удивление команде и самому себе, объявил голодовку. Он и представить не мог, к каким последствиям приведёт это необдуманное решение.

Пока же Стёпка старательно голодал.

Ни утром, ни вечером он не появлялся в столовой. И никто не слышал, как весело похрустывали сухарики и сахар в его каюте и то и дело раздавалось восхищённое лопотание: «Тысяча рубинов, тысяча топазов, тысяча алмазов! Всех в рикши! Всех в бобики!»

Но на второй вечер, запустив руку под матрац, артельщик испуганно сбросил простыню и замер. Там лежала только жалкая, замусоленная горбушка.

Запасы иссякли, а впереди было ещё несколько дней пути.