Танец маленького динозавра

В этой маленькой головке никогда не поместится даже благодарность за те листики, которые ты ей приносишь…»

Мама возражала. Она говорила, что главное как раз не это. Главное – привязанность самого ребёнка. У мамы даже слёзы навернулись. Отец выслушал молча и только с досадой покачал головой. Из их разговора Иван тогда почти ничего не понял, но… черепаха из дома исчезла. Иван не хотел больше видеть черепаху, и мама, как ни сопротивлялась, вынуждена была уступить.

С тех пор она и стала называть его Иваном.

Позднее то же самое было и с желанием Ивана завести собаку.

Узнав об этом, отец посмотрел ему в глаза, сказал: «Иван, ты до этого ещё не дорос. Поверь мне…» На том и закончился разговор о собаке. Больше к нему не возвращались. Иван в конце концов забыл о нём. Шло время. Как-то они с отцом ездили по городу. Искали «достойный» букет для мамы, ко дню рождения. Отец шутил, был в весёлом настроении. От этого, казалось, и солнце в лужах разбивалось под колёсами машины на золотые осколки.

У цветочных лотков Финляндского вокзала отец притормозил и, прежде чем выйти, вдруг сказал: «Понимаешь, Иван, женщины, лошади и собаки – любят сильных».

Иван почувствовал, что краснеет. Ему вдруг вспомнились туфельки среди лужи… Но покраснел он скорее оттого, что у отца женщины стояли рядом с лошадьми и собаками. И ещё: отец никогда так с ним не говорил. «Тебе трудно пока понять это, – продолжал он. – Потому-то я и говорил тебе раньше, что ты не дорос. – Отец вдруг рассмеялся, заметив алую краску на щеках сына.

От этого, видно, и сам смутился, закашлялся в кулак. – Я говорю о любви, – сказал он серьёзно, – но о той, с какой готовы умереть на глазах любимого. И умереть с радостью. А такую любовь ты ещё внушить не можешь. Собака будет привязана к тебе. Но любить по-настоящему она не сможет. И не она будет в том виновата, а ты!? Понимаешь?.. Трудно понять, да? Но ничего. У тебя всё впереди, ты растёшь…»

Отец хлопнул дверцей. Иван остался один. Над потоком смутных, обрывочных мыслей и чувств, охвативших его, стояла вечная давящая отцовская правота.

Она была ощутима физически. Больно и стыдно было снова и снова возвращаться к этой мысли, соглашаться с ней.

Многих, кто плохо знал отца, удивляло то, что у них не было своей дачи. «Как? У человека с таким положением? У строителя – нет дачи?.. Поистине – сапожник без сапог», – говорили они недоверчиво. Но так оно и было на самом деле. Отец даже гордился этим.