Театр теней

Но самое удивительное и необыкновенное из моих ранних воспоминаний – это каток на круглом лесном озере, где под прозрачным зеленоватым льдом в черной стылой воде сонно колышут плавниками золотые рыбки. Я пробую лед – делаю неуверенный шаг крохотной ногой, обутой в белый конечек, и тут же теряю равновесие, но рядом тихо скользит кто-то большой и сильный и сразу подхватывает меня за шиворот и аккуратно ставит, не давая упасть. Было ли это на самом деле или приснилось мне в счастливом сне? А может быть, я прочла это в книге или увидела в кино?

Как бы там ни было, в интернате эти полуфантастические видения прекратились.

Там все было просто и без затей: общий зал, общая столовая, общие ломаные-переломаные игрушки. Дети – бледные, нечесаные и неумытые, с обкусанными ногтями, с черными кругами под глазами и слипшимися ресницами, совершенно одинаковые, будто горошины из одного стручка, в серой казенной пижаме. Меня тоже подстригли в кружок и одели, как всех, а ногти я обкусала самостоятельно. Ресницы у меня слипались, потому что я то и дело заливалась слезами.

Я попала в младшую группу, где одни малыши ревели не прекращая, другие бешено и ожесточенно дрались не на жизнь, а на смерть, а остальные сидели по своим углам и сосали палец. Кое-кому три раза в день приносили таблетки и заставляли их глотать под присмотром воспитателей. Ходили мы повсюду строем, держась за руки, но теперь никто не вел меня так удобно, как бабушка. Обычно руку оттягивали вниз, отчего приходилось шагать на полусогнутых; либо задирали вверх или размахивали ею из стороны в сторону, да так часто, что начинало зудеть плечо; либо стискивали пальцы с такой силой, что рука затекала чуть ли не до локтя, а иногда, наоборот, держали слабо, отчего ладонь болталась в чужой мокрой и липкой лапке как неприкаянная.

В корпусе постоянно пахло или туалетом, или столовой, где варили гороховую кашу и кислые щи. А вот порошковое молоко при подогреве пахло немного приторно, но все же приятно и напоминало мне о родном доме, которого больше не было.

Спали мы в просторной комнате-казарме с ровными рядами двухъярусных коек. Когда спишь на верхней койке, то такое ощущение, что плывешь на плоту по ночной реке, но в шестом часу утра, когда сон – самый теплый и самый сладкий, всегда в одну и ту же минуту над головой вспыхивает ровный и беспощадный электрический свет и безжалостно выдирает тебя из блаженной дремы.