Tervist, рыбка

Стул оказался очень удобным – пологая форма деревянной спинки и подлокотники с мягкой обивкой ожидаемо придавали мебели комфорта. Мира откинулась на спинку. Она протянула руку и повесила небольшую сумку с банковской картой и мелкими предметами внутри на подлокотник другого соседнего стула – все вещи были на виду.

Мира подумала: «Вот так человек подсознательно занимает пространство, когда остаётся один – раскладывает всюду ненужные предметы в количестве большем, чем требуется для счастливой одинокой жизни.

Наверное, поэтому на стадионах трибуны всегда красят в разные цвета – чтобы спортсмены ни при каких обстоятельствах не думали, будто соревнуются в одиночестве и без поддержки. Людей деморализует пустота вокруг».

Она приступила к еде. Поджаристая рыба хрустела, когда Мира откусывала кусочки крепкими белыми зубками. Золотистая корочка вобрала в себя множество соли – из панировочной смеси и из телец рыбёшек, пропитанных морским солёным духом. На аккуратно нарезанных морковках и картошках виднелись чёрные полосы и пятнышки, оставшиеся после жарки на гриле – подгоревшую часть овощей Мира любила больше всего.

Внезапно на телефон пришло сообщение в одном из мессенджеров. Мобильный интернет на финской SIM-карте отлично работал во всех европейских странах.

Она вызывающе посмотрела на экран, чтобы дать системе узнать себя. Телефон разблокировался. Мира прочла небольшой тест на английском:

«Привет. Спасибо за открытку. Мне жаль, что обидел тебя. Я, действительно, жду нашей встречи.

Во сколько прибывает паром?»

Во вложениях к сообщению было два фото: открыточный вид природы далёкой страны на картонной карточке и её задняя сторона с парой фраз о причинённой боли и любви от адресанта из Таллина.

Мира опешила. Затем она свернула диалог и решила, что во второй раз взяла всё-таки правильный обратный билет – в Санкт-Петербург, домой.

Eesti Ajaloomuuseum

(Эстонский исторический музей)

Я писала, сколько себя помню. В памяти не очень хорошо восстанавливаются игры в больницу, которые регулярно упоминает мой отчим, но ручку в руке и бумагу под нею помню отчётливо.

Когда я еще не знала букв, то рисовала на больших листах нечто похожее на волны. Строчка за строчкой. Друг под другом. И выдавала это за тексты. Приносила маме написанное, придумывала суть на ходу и читала с важным видом. Удивительно, но я даже оставляла место и рисовала непонятные символы между волнами – так делали родители.