Фомка-разбойник (cборник)

Я опустил предохранитель и повесил ружье на плечо. Закуривая на ходу, спустился с жальника.

С Василием Алексеевичем мы сошлись на дороге.

– Видели? – спросил он.

– В том-то и дело, что нет.

– Я видел. Крупный зверь. Как из-под земли вырос. На широких махах подошел к опушке и стал за кустами. Близко. Голову держит высоко.

– Да кто же?

– Не знаю. Невозможно было разглядеть.

– Осечка?

– Нет; просто не стрелял.

– Вот тоже!..

– А вы попробуйте в такого – заячьей-то дробью!

– Ну и что же?

– Ну, потом сдвинулся и разом пропал за деревьями.

Как сгинул. Шорох, правда, был. И два раза хрустнуло в лесу. Похоже, не он, а от него кто-нибудь бежал в разные стороны.

Василий Алексеевич замолчал. Тут только я сообразил, что оба мы все время зачем-то говорили шепотом.

Шагая по дороге, я совсем другими глазами всматривался в ночь, чем тогда, вначале, на жальнике. Нет, черт возьми, годы тут ни при чем. Луна свое взяла.

Подмораживало. Лунная мгла опустилась и остекленела. Заливая не было слышно.

Великое бессловесное – земля, лес, небо – давило меня своей непонятной немотой. Наверно, и Василия Алексеевича тоже. Но мы молчали: может быть, оба не решались начать разговора, в котором не хватало у нас главного слова.

Я думал про одно: как это я не увидел, а Василий Алексеевич видел, да не знает – кого?

К деревне мы подходили уже в полной ночной темноте: луну заволокло большой тучей.

Тут нас догнал Заливай.

Он подошел ко мне, остановился и как-то по-особенному, натужно тявкнул.

Уж не силился ли он вымолвить слово? Он-то ведь видел и знал.

Я положил ему руку на спину и почувствовал, как тяжело вздымаются его бока.

Спина была мокрая.

Заподозрив неладное, я достал спичку, осветил свою руку.

Она была в крови.

Василий Алексеевич осмотрел, ощупал Заливая.

– Радуйтесь, что собаку не потеряли, – сказал он хмуро. – Пустяками отделался – царапина.

Я подумал: «У нашего невидимки совсем не призрачные когти и зубы!»

За гумном горел костер.

Я с удивлением увидел около него лохматого Сингала и колхозного пастуха – старика Митрея.

Сверху на костер надвинулась тьма. Старик сидел, как в шалаше.

– Что ты тут делаешь, дед?

– Да, вишь, овечку свежевать дали. Зверь утресь задрал, туды его когти! От силы прогнали.

Мы с Василием Алексеевичем переглянулись.

– Медведь?

– Волк?

– Да нет, какие тут волки-медведи!

И вот дед сказал слово, которого нам так недоставало:

– Рысь.