Фото на развалинах

Объект любви, зная, что его любят, может вести себя весьма гадко, причиняя влюблённому страдания. А может и вовсе послать. Поэтому с того дня, когда я понял, что неразумно влюбился в Титову, я постоянно напоминал себе, что в любом случае никто о моих чувствах знать не должен. То, что я смотрю на неё в школе, – так сижу прямо за ней, куда мне ещё смотреть? А то, что щёлкаю фотиком, – так я всегда с ним хожу, щёлкаю всё подряд, к этому класс уже тоже привык. А вот признаться ей или кому-то проболтаться о том, что думаю о Наташе, – этому не бывать никогда.

С самоконтролем у меня всё в порядке. И жить разумом, а не эмоциями я умею!

У расписания мы оказались одновременно, но я уже переобувшись, а Наташа – только с улицы.

– Смотри-ка, – сказала она мне, – история будет. Надо же!

Историчка, которая вела в нашем классе, тяжело заболела ещё в начале сентября, и теперь историю у нас вели то историчка из маткласса, то студенты-практиканты. А чаще всего уроки просто заменяли другим предметом.

Просыпаться и тащиться на первый урок ради того, чтобы слушать какую-нибудь студентку, которая волнуется, заикается и обычно в истории понимает гораздо меньше меня самого, было глупо.

И с окончательно испорченным настроением я забрался за свою последнюю парту…

Вместо знакомой исторички или практикантки в класс вошёл высокий худой дядька в белом свитере и в очках. Он положил на учительский стол стопку книг, классный журнал и радостно сказал:

– Здравствуйте, садитесь! Я ваш новый преподаватель истории.

Зовут меня Виктор Валентинович Карбони.

И, видимо для большей убедительности, он написал своё имя мелом на доске.

– Итальянец, что ли? – спросил я негромко, не ожидая ответа.

Однако уши у нового преподавателя были что надо. Он повернулся и, всё ещё улыбаясь, пояснил:

– Дед был итальянским коммунистом, а я, внук, – уже русский.

Карбони оказался странным типом. Выглядел он слишком счастливым для учителя. Кроме того, он не стал вести урок по какой-нибудь определённой теме. Он стал с нами знакомиться.

Попросил каждого написать на бумажке что-нибудь о себе. Что угодно. Это было забавно. Я подумал и написал: «Фёдоров Елисей Александрович. Гений».

Сидящие впереди меня Наташа и Алиска Зеленина, хихикая, гадали, сколько же историку лет и надолго ли он к нам. Я не особо силён в определении возраста, поэтому их версии, что ему от двадцати семи до тридцати двух, поверил. Несомненно, историк будет пользоваться у женской части класса популярностью.