Чудо-нитка

Но как только захотелось мне от радости запеть и запел я, тотчас треск раздался и появилась трещина в стене расписной. Подбежали встревоженные слуги и умоляют никаких песен, кроме той заветной, не петь. Объяснили, что от вольных песен во всём Злат-тереме повреждения начинаются, пострашнее землетрясения. Очень вольные песни опасны для Злат-терема и всего этого великолепия. Живите, сколько живётся, только песен никаких, кроме этих, тут петь нельзя. Призадумался Иван, а тут его попутчик опять спрашивает:

– Как, Ваня, делить всю эту роскошь и Злат-терем будем?

– А никак! Владей всем один, коль тебе в радость! Не по душе мне всю жизнь одну песню петь, вроде как в услужении этому Злат-терему быть! Насытился я и сил набрался на обратную дорогу.

Мне в обратный путь, домой пора. Прощай!

Поклонился Злат-терему на прощанье за роскошное угощенье. Слуг поблагодарил, а те проводили его к серебряному озеру. В лодочку усадили и приналегли на сверкающие, бог весть из чего сделанные весла. Ими три раза всего махнули и оказались на берегу серебряного озера, откуда едва виден был золотой терем, стоящий посередине.

– А теперь, пожалуйста, – сказали слуги, – отойдите подальше в сторонку и пойте сколько хотите свои вольные песни. Только уж очень просим: потише, а то от этого может в нашем тереме повреждение произойти.

Глубоко вдохнул я влажный лесной воздух – и как запел любимую свою удалую песню, так и растаяли тотчас и серебряное озеро, и сам терем золотой.

Хоть и темно было, но я твёрдо решил, не медля нисколько, искать дорогу домой.

Долго я брёл без отдыха. День наступил, и новая ночь прошла, а я все шёл и шёл. Проголодался очень. Дай, думаю, спою-ка я свою знакомую песенку, ту самую, может быть, возникнет дворец золотой. Перекушу хорошенько. Дальше дорога легче покажется. Так и сделал. Не получилось. Но время от времени запевал я эту песню снова.

Вышел, кажется, день на пятый своего пути на поляну, полную спелых ягод. Ягоды крупные, сочные. Рядом ручеёк журчит. Наклонился я над ручьем, вгляделся в лужицу, что рядом с ним была, и увидел, что стал я совсем ободранный, глаза голодные, щёки впалые – прямо родной братец того человека, которого в Злат-тереме всем владеть оставил.

Что было силы запел я ту песенку – надо же как-то спасаться, хотя голос мой изрядно сел. И тут все как по-писаному произошло. И ручеёк в серебряное озеро превращаться стал. И терем золотой на глазах расти стал. Но слуги не выбежали, чтобы на пир зазывать.