Чучело. Игра мотыльков. Последний парад

– Фантазерка ты! – Николай Николаевич быстро нагнулся и стал перевязывать шнурок на ботинке.

Ему захотелось спрятать от Ленки глаза, которые совсем по непонятной для него причине (впервые за последние десять лет) наполнялись слезами. Раньше он, бывало, плакал, когда терял на фронте друзей, когда хоронил жену, а последние десять лет он этого за собой не замечал.

– Послушай, дедушка! – Ленка в ужасе вся подалась вперед. – А может, ты когда-нибудь замечал, что я от тебя прячусь?..

– Не замечал я этого, – твердо ответил Николай Николаевич и выпрямился.

 – Ни разу не замечал.

– Замечал, замечал!.. А я еще думала, что я милосердная. А какая я милосердная, если тебя стыдилась? – И произнесла, словно открыла для себя страшную истину: – Значит, если бы ты действительно был нищим, оборванным и голодным, то я бы тогда просто убежала от тебя?

Эта простая и ясная мысль совершенно потрясла Ленку.

– Предательница я, говорю тебе, пре-да-тель-ни-ца!.. Мало они меня еще гоняли!..

– Да ничего мне не было обидно.

Ну разве что совсем немножко, – ответил Николай Николаевич. – Я всегда знал, что пройдет время и ты меня отлично поймешь. Не важно когда… Через год или через десять лет, уже после моей смерти. И не казни себя за это.

Вот у меня есть фронтовой товарищ. Старый человек, а тоже не сразу меня понял. Приехал он ко мне в гости и стал кричать, что я позорю звание офицера Советской армии, хожу оборванцем, хуже хиппи. «Как, – говорит, – ты мог так низко опуститься? У тебя пенсия сто восемьдесят целковых.

Народ тебя кормит и поит, а ты его позоришь! Бери, – говорит, – пример с меня». Сам он чистенький-чистенький, одет как с иголочки. Психовал, бушевал…

А тут как раз ко мне приехали две сотрудницы краеведческого музея и стали уговаривать продать им портрет генерала Раевского: «Мы заплатим вам две тысячи рублей».

Мой товарищ для интереса спросил:

«Это что же, в старых деньгах две тысячи?»

«Почему в старых, – ответили барышни из краеведческого музея, – в новых две тысячи, а в старых – двадцать».

Мой товарищ прямо со стула стал падать, глаза у него на лоб полезли.

Ну я им, конечно, отказал. Они уехали. А товарищ ругал меня и все подсчитывал, что я мог бы на эти деньги купить и на курорт поехал бы, чтобы здоровье поправить…

Я ему объясняю, что не имею права этого делать, что эти картины принадлежат не только мне, а всему нашему роду: моему сыну, тебе, твоим будущим детям!..