Чучело-2, или Игра мотыльков

Она не знала, чем бы ей сразить Глебова, и выпалила в отчаянии: – Не любил? А у меня… У тебя сын… Мой сын Костик… Твой! – Замолчала, наблюдая за Глебовым. Как она вовремя придумала про сына: посмотрим, каким соловьем он сейчас запоет.

Лиза демонстративно перебросила ремешок сумочки через плечо, лицо ее сияло, щеки разрумянились, глаза снова сверкали. Она стала прехорошенькой, совсем как в те молодые годы, когда Глебов ее увидел впервые.

– Ну, я пошла. – Лиза посмотрела на растерянное лицо Глебова, самодовольно хихикнула и добавила: – Тебе, по-моему, есть о чем подумать.

Привет! – Хлопнула дверью и исчезла.

Глебов не побежал за Лизой, не стал догонять, чтобы объясниться. Он пребывал в забытьи, не понимая, что с ним происходит. Сначала сидел, уставившись на дверь, за которой скрылась Лиза, потом поднял глаза к потолку, глубокомысленно перебросил одну папку на другую, словно сделал важное дело, и застыл.

Эти картинки строго очерчены в его памяти и жестко окантованы. Их рамки хотя и тонки, но словно литые, такие не сломаешь.

Может быть, они сколочены им из тех отполированных дубовых досок, что пролежали на чердаке у бабы Ани лет сто? Рамки очертили для картинки время. Он сам их строгал и клеил, только сюжет придумала судьба.

Молодой солдат обнимает бабу Аню, чувствует под своими пальцами ее сухую спину, проходит по позвонкам сверху вниз, снизу вверх. Обнимает, радуется ей, а сам пытается заглянуть внутрь дома, в открытую дверь, чтобы увидеть… Лизу! Но она не появляется в пустом проеме… Сердце вот-вот выскочит… Она не появляется в пустом проеме… В висках как колокольный звон: почему она не появляется в зияющей темноте дверей? Не выдерживает и спрашивает неестественно тихим голосом: «А где же Лиза?» Молчание.

Потом ответ: «Нету ее, Боря. Уехала… навсегда. Она тебя, деточка, не стоит».

Входит в дом. Садится, чтобы не рухнуть на пол. Ноги не держат. Смотрит по сторонам, ничего не различая, словно ослеп.

Рамка есть, но картинка исчезает, в ней пустота. Нет, появляется зелень сада: оранжевая клумба цветущих настурций, за нею молодая яблоня, увешанная красными яблоками, как новогодняя елка игрушками.

Новая картинка в рамке: утро, кровать, подушка. На подушке неузнаваемое, худое, белое лицо – ни кровинки. Рядом на столике – стакан чая и несколько ломтиков хлеба, намазанных медом. Кто принес? Где он? Лежит – ничего не помнит. Спросили бы: что с ним? – не ответил. Чай горячий – дымится. В окне рябина – гроздья большие, увесистые.