Эйви

 – Наверное, она есть хочет. Чем же её покормить?

Вяленая рыба и мясо отправились обратно в короба следом за сушёными грибами. Ягоды, костная мука – не пойдёт. Он приоткрыл деревянную крышку глиняного горшка, пахнуло рыбьим жиром. Схватил берестяной туесок и встряхнул его. Он слушал, как загрохотали о берестяные стенки кедровые орехи. Старик удручённо опустился на пол:

– Для такой малышки ничего нет лучше материнского молока. Но где его взять?

Пёс лапой толкнул дверь и выскочил наружу, запустив холод. Он громко залаял, привлекая внимание старика.

– Вот неугомонный! А дверь-то? – Старик поднялся и недовольно высунулся следом. Перед ним стояла олениха с оленёнком. Старик от удивления не сразу мог выдавить:

– Торум всемогущий, Молоко матери-оленихи. Молодец Пёс.

Тот от похвалы закрутил хвостом, начал повизгивать и прыгать, а старик потрепал его по пегой голове. Пёс юркнул назад, и рёв прекратился. Старик осторожно заглянул, пёс нежно касался носом щёки и уха девочки, лизал нос. Эйви тянула к нему руки и хватала за мохнатые уши.

И что-то дрогнуло в сердце нелюдимого старика. То, что он давно потерял в своём сердце и не вспоминал о пропаже.

Старик с облегчением выдохнул, он давно жил один и подзабыл, что такое плач ребёнка, детский смех, человеческий голос. Он неуклюже суетился, но видел, как в ореховых глазах оленихи тлело понимание. Он нацедил молоко в кожаный мешок, проткнул ножом маленькую дырочку и дал девочке. Та жадно зачмокала.

Поев, малышка сразу уснула, крепко, доверчиво.

Старик сидел, смотрел, как она спокойно посапывает на ворохе шкур и задумчиво гладил большую варежку. Стоило только вытащить девочку из варежки, как рукавица сжалась до обычного размера и огненный отблеск перестал пробегать по вышитому узору.

Старик скрылся в тёмном углу покосившегося дома и начал что-то искать на полке. Когда он вновь появился в неровном свете очага, то в руках у него был большой, обтянутый кожей белого оленя, бубен, украшенный по кругу разными символами, и круглая плоская жаровня.

Старик высыпал в жаровню щепотку порошка из сушёных трав и опустил маленький уголёк. Порошок закружил сизым дымом и потянулся вверх, к окну дымохода. Старик провёл бубном над очагом, вслушиваясь в упругую вибрацию натягивающейся кожи. Он сел, закрыл глаза и глубоко вдохнул едкий дым жаровни. Медленно он потянулся за ним, воспаряя в небо, все выше и выше. Вот он увидел вдали чёрное пятно остывающего пожарища. В воздухе чувствовалась горечь гари и желчь злобы.