Харбин. Книга 2. Нашествие

– Анна Ксаверьевна! Матушка! А когда Александр Петрович обещались прийти?

Анна только покачала головой и снова взялась за шитьё, потом оторвалась, подняла голову и неожиданно спросила:

– Кузьма Ильич, а как вы думаете, что будет?

– В каком смысле, матушка?

– Ну как «в каком смысле»? Что с нами будет?

– А что с нами может быть? Живём себе!

– А вы думаете, мы тут с вами век будем жить? Харбин, конечно, русский город, но страна чужая – всё-таки Китай!

– Век не век! А может, и век!

Старик ответил с каким-то запалом, засопел и стал часто отхлёбывать остывающий чай.

– Век не век, – повторил он, не зная, что ответить, а потом задумчиво сказал: – Тут вы правы, что это Китай, а не Россия. Вон что происходит – советские на КВЖД пришли, и были, и думали, что ещё будут. А пришли японцы, и советские ушли и дорогу продали, теперь тут японцы хозяйничают. – Он помолчал.

 – И их кто-нибудь выгонит. Не смогут они со своих крохотных островов, возьмите любую карту – ладонью прикрыть можно, удержать такую махину. И китайцы поднимутся. Или ещё кто-нибудь их погонит. Вон какой лакомый кусок – Маньчжурия. Погонят, обязательно погонят. В Европе-то что делается – кругом война зреет. Всё клокочет! И наши разбегаются кто куда. Не знаю, что Александр Петрович думает. Что его тут держит?

Он надолго замолчал с пустым уже стаканом, потом встал, вышел из комнаты, через минуту вернулся и положил на стол холщовый мешочек, достал и разложил на столе иконки.

– Вот о чём надо думать. Здесь мир и покой. Здесь и подвиг! А если и не подвиг – то любовь. Истинная. И красота! Тоже истинная!

Анна глянула на иконки.

«По-моему, зря все думают, что старик со странностями, – подумала она. – Это они – многие со странностями, а у него – душа… хорошая».

– Третьего дня я, матушка, захаживал в монастырь наш, Казанской Божьей Матери… – не дал ей додумать Кузьма Ильич, – хороший монастырь, успокоительный. И дела там старцы делают добрые: книжки душеспасительные печатают, людей наших долготерпению учат, даже китайцы православные есть, и много, и крепки в вере, крепче иных русских…

– Кузьма Ильич! – прервала его Анна Ксаверьевна.