Харбин. Книга 3. Освобождение

– А мамка, папка где?

– Не знай, – китайчонок куда-то махнул рукой, – Китай! Я одна!

– Один, значит, он здесь! – утвердительно произнёс отец и переспросил: – Один?

– Одна! Шидэ!

Отец посмотрел на Стёпку:

– «Шидэ» – это по-китайски значит «да»! Наматывай!

«Ещё чё? Наматывай! Ты меня только отпусти, я намотаю», – подумал Стёпка и, насупившись, промолчал.

– Лет-то сколько?

– Не зынаю, цесяць.

– Десять, Стёпка, слышишь, как тебе, – почему-то обрадовался отец.

От ненависти и негодования Стёпка снова промолчал.

– Чем занимаешься?

– Стилай! Носи!

– У китайских прачек, разносит стираное, а живёшь где?

– Казаци голка.

– На Казачке – Казачьей горе. Ну да! Они, китайцы-прачки, все там живут. Мэй ёу фанцзы – китайса его люди!

– Китайса холосы люди, – сказал китайчонок, он уже смирился и стоял тихо.

– Хоросы, хоросы, – повторил отец, повернулся к Стёпке и сказал: – Запомни, сына, я только благодаря «китайса хоросы люди» из тайги живым вышел.

Отчего-то после этих слов Стёпка стал остывать. Он, конечно, порвал бы этого китаёзу на мелкие клочки, но вместо этого неожиданно сказал:

– Пусти, бать!

Отец разжал руку, глянул на дверь, куда вела деревянная лестница находившегося в десяти шагах двухэтажного кирпичного дома, и громко крикнул:

– Мать, а мать!

Через секунду дверь во втором этаже отворилась, и на маленькую площадку под навесом, на которой можно было только развернуться, вышла женщина.

– Ты чё там с ними, Фёдор? Стёпка, быстро домой!

Стёпка дернулся, но отец удержал его за плечо и сказал матери:

– Мать, по блину-то найдётся для троих сирот?

– Типун тебе на язык, лешак таёжный! Ну поднимайтесь, чё ли!

Она, не очень довольная, повела плечом и вошла в открытую дверь.

Троица двинулась к деревянной лестнице.

Наверху в крошечной кухоньке мать усадила всех за стол и из большой глиняной миски стала наливать в раскалённую чугунную сковороду белое жидкое тесто.